Последний о последних
Евгений Соколинский, «Экран и сцена» №40-41, декабрь 2007 года

В конце октября в Центре имени Всеволода Мейерхольда прошел вечер, названный «Первый сюжет» и посвященный памяти Виктора Гвоздицкого. В его рамках состоялась презентация книги мемуаров актера – «Последние».

Я закрываю сине-зеленый том под названием «Последние» (составитель Ю.Мельниченко) – посмертно вышедшую книгу Виктора Гвоздицкого. Ощущения лихорадочные, суматошные: сожаление, восхищение, удивление. Сожаление, естественно, оттого, что новых очерков, зарисовок не появится. Восхищение от многообразия таланта – выдающийся актер был еще и замечательным театральным писателем. Истинного театрального писателя снедает нетерпение. Гвоздицкий спешит рассказать о театре умирающем, почти совсем умершем, свидетелем которого он оказался. Как он выражается, успел «вскочить в последний троллейбус». Впрочем, актер – не историк. Гвоздицкий пишет только о тех, кто ему дорог, а не потому, что имярек занимает почетное место в театральном пантеоне. Большинство петербургских персонажей сборника неизвестно широкой публике.
Человек рафинированной культуры, отдавший творческую дань символистам, обэриутам, Гвоздицкий очень прост в своих текстах. Вроде бы, как вспоминалось, так и записывалось. В то же время «беглость», щедрость ассоциаций не мешают завершенности, внутренней цельности, художественности образов. И когда читаешь, что Ольга Барнет превратила губы в «усталый бант», понимаешь: работа над «Смертью Занда» Олеши не прошла для Гвоздицкого даром. Вряд ли он был сентиментален. В книге можно почувствовать иронию, жесткость в тех случаях, когда тот или иной персонаж (чаще режиссер) допускает ноту фальши, позирует. Но каждая новелла об актере, театральном художнике наполнена любовью.

Любовь – не объективна. Человек, достойнейший в дружбе, не обязательно – уникальный актер. В нескольких случаях похвалы автора показались мне завышенными. Важно другое. Человек, вероятно, нелегкий в обиходе, «с подсознательным ожиданием обиды» (из предисловия Анатолия Смелянского к книге), Гвоздицкий собрал вокруг себя прекрасный круг друзей. Кто из именитых актеров получал при жизни (в 46 лет!) такой сборник, как «Виктор Гвоздицкий в это мгновение театра»? Его собственная книга вышла через полгода после смерти. Задумывается третья.

Знатоки оценили его довольно рано, хотя тем, кто питается одним телевизионным варевом, имя Гвоздицкого ничего не говорит. В то время как по масштабу, изощренному мастерству он занял место в ряду главных фигур российского театра. Вступаю на шаткую почву субъективных оценок – лучше поговорим про объективность самого Гвоздицкого. Да неужто она возможна, тем более, у него?

Михаил Левитин назвал свою первую книгу «Чужой театр». С неменьшим основанием Гвоздицкий мог бы озаглавить собственную: «В чужом театре». С какой бы симпатией ни вспоминал Гвоздицкий первую встречу с Николаем Шейко (много сделавшим для выхода «Последних»), в Рижском ТЮЗе актер не укоренился. Не без юмора приводит он растерянную фразу Шейко: «Что же мне с Вами делать?» – тогда же было не до смеха.

Виктор Васильевич переехал в Ленинград в ту пору, когда прежде великолепные театральные «здания» (Театр Комедии, БДТ) по тем или иным причинам дали трещину. В лучшие спектакли Фоменко он только вводился, и ему приходилось лишь наблюдать отсветы былых ярких красок. А тут еще раскол Театра Комедии на голиковский и фоменковский. Гвоздицкий был бы не Гвоздицким, если бы не принял сторону менее защищенного Голикова. Фоменко – не его любимец, хотя он сделал с ним роли Буланова, Альцеста. Иногда главреж Фоменко посверкивает в изображении Гвоздицкого некоторым демонизмом. И все же объективный мемуарист говорит о «Милом старом доме» (он на его глазах ветшал и погибал) как о спектакле историческом. Об Альцесте, роли, в которую вводился с мукой, как об огромном счастье.

Люди, которых он любил, – одно, театр в целом – другое. Большая часть очерков Гвоздицкого начинается с летописного рефрена: «Это было тогда, когда я еще играл в Театре Комедии». Никто из самого Театра не написал так сильно и с таким отчаяньем об акимовской старой гвардии: Юнгер, Уваровой, Сезеневской, Сергеевой, Порудолинской, Чокой. Они дороги ему в качестве обломков акимовского театра. И все равно Театр Комедии – чужой театр, как и все последующие.

Казалось бы, список любимых, представленных в книге, очень велик, но автору этого недостаточно. Он на мгновение прильнет к родной груди – и снова в скорлупу одиночества. Гвоздицкий коллекционирует подобных себе, одиноких. Истинным драматизмом пронизан рассказ о Елизавете Александровне Уваровой, талантливейшей актрисе и добрейшей женщине – за 30 лет работы в театре Уварова так и не стала «своей» для ветеранов. Не менее «чужие» для Театра – Ольга Антонова, Ольга Волкова (и в Комедии, и в БДТ), Татьяна Шестакова, будущая звезда МДТ, и даже «основоположница» Елена Владимировна Юнгер – ей дорого далось положение жены, потом вдовы Акимова. Мотив щемящей грусти не оставляет автора.

И все же в Комедии была, пусть и трудная, но жизнь. О кратковременном пребывании в БДТ Гвоздицкий не сохранил даже сожаления. Выразив свою симпатию актрисе Галине Щепетновой, также мелькнувшей на Фонтанке, Гвоздицкий бросит безжалостную фразу: «мы двое оказались новыми людьми в этом жестком, холодном, чужом театре, который Товстоногов уже тогда называл гаражом для автомобилей своих артистов». Вряд ли актер мог сказать иное. Он сыграл лишь в провальном спектакле «Дундо Марое» (поставлен для очередного национального фестиваля), посредственных «Телевизионных помехах» да еще два эпизода у Владимира Рецептера и Льва Додина.

Собственно, в задачу Гвоздицкого не входило развертывание широкой панорамы театральной жизни России 1970-1990-х годов. При этом героев книги гораздо больше, чем персональных очерков. Скажем, он почти не пишет о Додине, с ним в творчестве соприкасался не много. Однако мимоходом заметит: «Все спектакли того времени (в ТЮЗе, на Литейном. – Е.С.) сильно отличались от тех, что идут сейчас... те, прошлые, были цветные; они были светлее, радостнее, чем нынешние, какая бы ни была пьеса. И репетиции были странные, буффонные, подробные, театрально-яркие, смелые». Ничего не сказано о сегодняшнем Додине. В книге немало умолчаний, они порой красноречивее, чем слова. Они не из дипломатичности – из деликатности и понимания, что человек, даже сильный, не всегда властен над своей судьбой.

Последовательный портретист упомянул бы в рассказе про Ольгу Волкову работы трушкинской поры. Гвоздицкий оставляет многоточие. А что тут скажешь? Ему важнее выявить характер актрисы. Он старается это сделать во многом за счет высказываний самой героини: «Звонила этуаль Волкова», «Всю жизнь вываливаюсь, как двадцать сантиметров прямой кишки», «Я обожаю кураж». Из нескольких ее шуточек, «эксцессов», вырисовывается портрет непредсказуемой женщины с бешеным темпераментом.

Гвоздицкий склонен выстраивать контраст между собой и теми, о ком повествует. Моторная, бесстрашная, с пулеметной речью Волкова и тихий, затаившийся в себе автор; вальяжный триумфатор Костолевский и начинающий киноактер Гвоздицкий, походя отвергнутый Мотылем на съемках фильма «Звезда пленительного счастья». В этом самоуничижении даже не кокетство – провокация, игра. К ролям сценическим писатель Гвоздицкий прибавил еще одну: маленького театрала-кинолюба. Вот он сидит, съежившись, в кресле перед телевизором и смакует десятки ролей Екатерины Васильевой, вот, крадучись, пробирается на свою каторгу (малая сцена БДТ), восторженно наблюдая за роскошным проходом Натальи Теняковой в «Дачниках». Забавно вступление к портрету Екатерины Васильевой: Гвоздицкий мечтает о работе в киоске «Союзпечати», где можно хранить, систематизировать и передавать людям фотографии кинозвезд.

Автору нравится бросить мысль и потом всем ходом повествования ее опровергнуть. Скажем, мемуарист уговаривает Волкову в 1998 году не совершать безумный шаг, не переезжать в Москву: «В принципе, по какому-то большому счету, все одинаково. Я тебя уверяю, разницы мало».

Потом оказывается, не все одинаково. Актер и переходил из театра в театр, надеясь на чудо взаимопонимания. Разумеется, Шейко, Фоменко, Левитин, Эфрос в «Последних» не похожи друг на друга. Однако ж общее между ними есть. Это чисто актерское восприятие враждебной профессии. Отмечая яркую индивидуальность режиссеров, Гвоздицкий каждый раз подчеркивает неимоверную трудность работы с ними, хотя пытается понять и простить их странности.

Восхищаясь доскональным знанием Левитина ушедших театральных эпох, любимого круга авторов, Гвоздицкий врядли был близок режиссерскому темпераменту руководителя «Эрмитажа». Я помню, как загорались глаза Михаила Захаровича, когда мы говорили о прелести канкана и оперетки. Стихия радостного безумия, которую умел передать Левитин в «Соломенной шляпке», «Мотивчике», «Парижской жизни», «Женитьбе», оставляла в стороне нашего болезненного Пьеро, хотя чувством юмора, сценического комизма Бог его не обидел. Однако супер-эгоцентрик Левитин сумел так построить свои композиции, что они обволакивали Гвоздицкого, предоставляя ему возможность в «коконе» творить по-своему, разыгрывая тему отчужденности, неприятия всякого рода вульгарности. С Левитиным Гвоздицкий сделал, может быть, лучшие свои роли (добавим к ним Пушкина-не Пушкина в гинкасовском «Пушкине и Натали»). Левитин в сборнике «Гвоздицкий в это мгновение театра» утверждает: Гвоздицкий любит «культурного» режиссера. Левитин зря так думает. Другое дело, что, ненавидя постановщика-насильника, он в нем нуждался. Левитин в «Последних» изображен загадочным колдуном. Наверное, он такой и есть.

Режиссер страшен и когда много говорит вроде бы не по делу, и когда долго молчит (Эфрос, Ефремов). Впрочем, Ефремова-режиссера Гвоздицкий почти не показывает. Ефремов для него, скорее, старший друг, советчик. Последние репетиции описываются как мучение. Автор сострадает Ефремову, человеку, надорвавшемуся в театре.

Московская часть книги – наиболее психологически сложная. Хотя Гвоздицкий работал в Москве дольше, чем в Ленинграде-Петербурге, он не дает больших портретов «Эрмитажа», МХАТа. Здесь он чувствует себя чужим в еще большей степени, чем в других театрах. Из эпохи «Эрмитажа» – ни одной актерской зарисовки. МХАТ распадается на отдельные характеристики людей, которым он благодарен за понимание, поддержку.

Описывая московских актеров, Гвоздицкий менее свободен. Речь идет, за редким исключением, о кино-телевизионных звездах и, что еще существеннее, о партнерах, с которыми ему приходилось выходить на сцену в период написания московских очерков (2002-2003 годы). Говоря о московских звездах, он признается: они до сих пор «кажутся мне сделанными «из другого теста». «Жаждавший успеха, как всякий творческий человек, Гвоздицкий с опаской смотрел на благополучных «по-московски». Правда, и о популярных актерах он старается сказать главное, петушиное слово. К примеру, в Лии Ахеджаковой видит неизменяемую сущность тюзовской белочки, мышки. К слову сказать, для него тюзовское – всегда прекрасно.

По отношению к мхатовским кумирам его временами заносит. И тогда в портрете Вячеслава Невинного появляются несвойственные Гвоздицкому гиперболы: «гигант уходящей профессии», «галактика», «лайнер», «бронзовая фигура». Впрочем, даже рассказывая о «лайнере», Гвоздицкий пытается передать всю неоднозначность восприятия мощной фигуры: трудно в игре Невинного прочертить «границу между вдохновением, техникой... 917-м и 921-м штампом».

Наиболее эмоциональным из московского цикла получился очерк о Екатерине Васильевой. Здесь и восхищение собрата по профессии, и человеческая радость от общения. Автора «качает» от образа женщины-легенды, которую «отправляют в далекие монастыри или выдают замуж за турецкого бея», к человеку родственному – с ним можно смеяться до слез, как с любимой сестрой. И сквозь весь очерк проходит стержневой для Гвоздицкого мотив: Васильева самодостаточна. Васильевское поздравление Гвоздицкого с 50-летием (публикация 2002 года) и завершает сборник. Хорошо, что ее «домашнее» обращение и в то же время спич, подчеркивающий масштаб Гвоздицкого, адресованы живому человеку.

Не могу согласиться со Смелянским, будто в коллекции актерских портретов меньше всего представлен сам Гвоздицкий. Еще как представлен! Пунктиром прочерчены самые болезненные моменты жизни, откровенно высказаны взгляды на актерскую профессию, на прошлое и печальное, по его мнению, сегодня русского театра. Когда он аттестует Барнет: «не сегодняшний персонаж» – это в его устах высшая похвала. На фотографии в конце книги Гвоздицкий повернулся к нам с напряженным ожиданием, чуть ли не страхом. Чего он ждал от читателей, критиков? Наверное, понимания, какие театральные сокровища мы потеряли и теряем все больше.

Только раз, в очерке про швейцарского слависта Жоржа Нива, можно узнать, что про него, Гвоздицкого, говорились кем-то высокие слова, и понять, в каких элитарных кругах он порой вращался. Этот не театральный очерк очень символичен. Гвоздицкий рассказывает, как энтузиаст Нива мягко заставил совершенно не спортивных людей трижды лезть на альпийские вершины. Гвоздицкий, которому по состоянию здоровья подобные подвиги были противопоказаны, в числе немногих взобрался на гору. Так же поднялся он и в театре, оставшись последним среди «альпинистов» второй половины 20-го века (Николая Симонова, Иннокентия Смоктуновского) оригинальнейшим актером отечественной сцены.

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены