С лицом Блока
Павел Любимцев, «Вечерняя Москва» №81(24859), 13 мая 2008 года

20 мая в театре «Эрмитаж» соберется цвет нашей режиссуры – Петр Фоменко, Кама Гинкас, Валерий Фокин, Михаил Левитин, Николай Шейко и многие другие – все, кто не смог обойтись без уникального актера Виктора Гвоздицкого, который ушел от нас ровно год назад, не дожив до своего 55-летия. О Викторе Гвоздицком вспоминает Павел Любимцев – коллега, друг и «доверенное лицо».

«Былибыденьги»

Мы познакомились в 1978 году в Ленинградском театре комедии. Как раз в это время репетировал «Лес» с Петром Фоменко, где он виртуозно сыграл Буланова. Никто еще не играл эту роль с такими поворотами. Как правило, его играют хорошеньким альфонсом, «мышиным жеребчиком». Гвоздицкий первоначально представал вошью, молью, дегенератом. Зализанная голова, растопыренные уши, блеклые усишки, вихляющая пластика, из под брюк торчали белые носки. Жалкий приживал, странное сочетание трепетного заискивания и неожиданного хамства. Кажется, Ольга Волкова ему советовала: представь себе, как школьники в метро на один пятак проходят – так Буланов ходил в публичный дом: втроем на один пятак. Была в нем гаденькая и жалкая подростковая развязность. И – незабываемые интонации! Как он говорил: «И без ума-то прожить можно, былибыденьги». Это «былибыденьги» весь театр повторял. Репетируя ночную сцену с Гурмыжской, Фоменко предлагал все более рискованные задания. Когда Елена Юнгер-Гурмыжская страстно басила: «Люблю тебя, дурак, тебя», Гвоздицкий начинал раздеваться, стоя на пне. Там сквозь паркет прорастали пни (впоследствии Петр Наумович повторил весь рисунок в спектакле «Комеди Франсез»). Снимал тужурку, складывал ее раз в восемь, затем спускал брюки до щиколотки и, как-то ухитряясь все это держать, допрыгивал до Гурмыжской. И, обцеловывая ее от локотка до бюста, вдруг снимал с нее парик с бантом, под которым оказывалась голая лысина. И зажимал этот парик между ног. Все это, даже по меркам современного разнузданного театра выглядит на грани фола. Но так это было изящно, заразительно, смешно!

Принц Уа-Уа

Он был дисциплинированным актером и готов был выполнять все указания режиссера. Он работал с крупными режиссерами – Фоменко, Левитиным, Гинкасом, Яновской, Товстоноговым, Шейко (который оказался для Виктора главным учителем в жизни), Ефремовым (который его обожал, собирался поставить с ним «Гамлета», «Моцарта и Сальери» – Гвоздицкий был последней любовью Ефремова, хотя являлся артистом другой школы и, по идее, не должен был ему нравиться), Фокиным (который стал его последней надеждой). Но наряду с ними Гвоздицкий играл и у режиссеров совсем слабых. И даже у них умудрялся одерживать победы. Был такой спектакль «Король Пиф-Паф, но не в этом дело» в постановке Анатолия Азаревича (милый человек, но режиссер никакой). Гвоздицкий играл там Принца УаУа – Фоменко дал ему эту роль после «Леса», видимо, в воспитательных целях. Он готов был выполнять указания режиссера даже на детском утреннике, но режиссер не соответствовал ему катастрофически. И на одной репетиции он сам придумал, что Принц Уа-Уа («ура» без «р») – сломанная кукла, которую периодически «заедает». Он принимал самые немыслимые позы, застывал или падал. А чтобы «кукла» «зажила», ее надо было снова подтолкнуть. И – это отметили все – роль была решена! Причем «заедало» его в самые разные моменты, и мы, партнеры, должны были всегда оставаться начеку, чтобы успеть его поймать. Однажды не успели, и он честно рухнул как столб. Он требовал от режиссера знаний. Не зря же Левитин назвал его актером-кровопийцей – пока не задаст все неудобные вопросы, не остановится. Он и Житинкина готов был слушаться, репетируя «Апостола Павла». Но Житинкин не предлагал НИЧЕГО. И потому Гвоздицкий буквально вывозил на себе этот спектакль, как груженую телегу. Он хотел сыграть на религиозную тему как человек глубоко верующий и воцерковленный. Хотя человеку таких страстей трудно следовать христианским добродетелям. В нем были гордыня и высокомерие человека, знающего себе цену и чувствующего, что ему недодано. Но самодовольства в нем не было ни капли – перед каждой премьерой волновался до полуобморочного состояния: «Как вы думаете, я не ляпнусь?» Общаться с ним было нелегко, но не было в моей жизни человека, с которым бы было более интересно. Оторваться от него было невозможно.

Одаренность редкая. И хрупкая

Внучка Фирса Ефимовича Шишигина показала мне запись в дневнике дедушки, посвященную его студенту Гвоздицкому. Фирс Шишигин, выдающийся советский провинциальный режиссер, все свои курсы описывал в дневнике. И вот он пишет, что на втором курсе репетировал сцену Хлестакова с Осипом и трактирным слугой. И, видимо, это было так сыграно, что он позвал актеров театра посмотреть на этого мальчика. Но на зачете Гвоздицкий так повторить не смог, спасовал, чем очень огорчил мастера. И Шишигин пишет: «Требует особенного внимания, ибо одаренность редкая и хрупкая». Елена Шишигина сказала мне, что дед такого ни про кого не написал за свою огромную жизнь. Видимо, понимал масштаб таланта, но увлечься, трепетать, беречь – этого не было. Шишигин говорил Гвоздицкому с некоторой даже брезгливостью: знаешь, у меня в Волгограде работал один артист, сейчас даже знаменитый, Смоктуновский, – ты на него чем-то похож. Их действительно можно было сопоставить – странные актеры, магнетизму которых покорялся весь зал. Меня поражало, откуда он знает что-то главное о своих ролях и позволяет сказать страшное слово «гений» – это знание помимо опыта, и Гвоздицкий им обладал. Все, например, отмечали его бесподобную пластичность и танцевальность. Помню, в одном не самом выдающемся спектакле БДТ – «Дундо Марое» – он вел разговоры, разлегшись на ободе открытой бочки. Ему приятно было слышать про пластичность – в училище по танцу и пластике имел «троечки». Он неизъяснимым образом умел, не умея. Гвоздицкий презирал мышиную беготню современного театра – торжища, игрища, фестивали. И тусовочный мир мстил ему, как мог. Ни разу не попал даже в номинанты «Золотой маски», а ведь у него были изумительные роли. Ограничивали, замалчивали, хотя писали о нем много – невозможно было не писать. Я всегда думаю, почему в памяти остаются артисты, даже не зафиксированные в кино, – Коонен, Бабанова, Качалов. А потому, что существует объективная реальность – «ибо есть Бог». Гвоздицкий снимался мало – сначала хотел, но не снимали, потом предлагали, но не хотел. Начал сниматься в то время, когда люди перестали смотреть кино. На мой взгляд, его лучшая роль – Шалимов в «Летних людях» Сергея Урсуляка. Его принято играть жирным пошляком, и вдруг в этой роли появился человек с лицом Блока, который испытывает трагедию опустошения.

Все – промысел Божий

Бог его выносил из чудовищных травм и болезней. Например, пару лет, проведенных в БДТ, спровоцировали у него онкозаболевание – конечно, на нервной почве.

Он пришел в театр как раз в тот момент, когда БДТ, как шутил Товстоногов, «стал гаражом для автомобилей моих артистов». Георгий Александрович понимал цену Гвоздицкому, но сделать что-нибудь для того, чтобы ввести его в театр, как это сделал Ефремов, он не смог. Или не захотел. «Я не жалею, что мы встретились, но театр вас не принял. Я считаю вас очень талантливым, но давайте расстанемся». Поразительно, что Гвоздицкий выздоровел. С Ефремовым все было подругому: от него как раз уходили, когда пришел Гвоздицкий. И после смерти Ефремова Гвоздицкому пришлось во МХАТе очень худо – постепенно снимались ефремовские спектакли, а новые не предлагались. Хотя режиссеры хотели его занимать – Шапиро, Чусова, – но это право дано им не было. Табаков его не любил и даже, уговаривая его не уходить, ничего не обещал взамен. Конечно, последней защитой для Гвоздицкого стал Фокин, пригласивший его в Александринку. Но в Питере уже у него не было налаженной жизни, на него там накатывала депрессия – это слышно было даже по телефону. Не уйди он так рано, сейчас бы приехал с тремя главными ролями (Подколесин, Голядкин, Дорн) и выступал бы на сцене МХТ...

Врачи были потрясены его уходом. Андрей Дубровский, который делал ему последнюю операцию, надеялся его спасти, несмотря на тяжелое состояние. Но у него осталось ощущение, что человек так измучился, что просто отвернулся к стенке и ушел – надоело жить. Мы виделись с ним за три дня до смерти. Нам разрешили поговорить через окно реанимации. Было странно видеть его с бородой. Я, как мог, выражал оптимизм, мы поговорили о том, о сем. И он передал мне записку, которую как раз писал. Какие-то благодарности, почерк уже не его. И вдруг последняя строчка – «Все промысел Божий».

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены