В память о Викторе Гвоздицком
Лия Ахеджакова, специально для сайта памяти Виктора Гвоздицкого

Уходят друзья. Уходят любимые партнеры. Уходят очень близкие люди. Постепенно притупляется боль от потери – так, иногда, вдруг вспыхнет память, обожжет воспоминание, знакомые черты лица, интонация, голос, деталь – самая незначительная, но именно деталь возвращает свежесть чувства: переписываю телефоны, и вот приходится вычеркивать уже ненужные – в Москве, в Питере, потом еще несколько новых телефонов.

Витя: «Вчера поймал себя на том, что, когда смотрю телевизор, держу тапочек на большом пальце ноги, как отец. Тапок упал, я его зачерпнул также, как он»...

Боря Юхананов на репетиции: «Играйте так, как будто в зале Петр и Павел» (!!!)

Витя: «Боря, учитывайте аудиторию»...

Едем из Питера. Боря пишет «дневник» во время фестиваля «Балтийский дом», в рамках которого мы играем «Подсолнухи». Печатает его в газете. Я читаю: «Встретил на улице Клима. Спрашиваю, как ему «Подсолнухи»? Клим: «Плохие актеры». Я ему ответил: «Из стекла не сделаешь хрусталь».

(Это про меня и Витю, его актеров.)

Витя спрашивает: «Ну, что это такое?»

Я: «Плевать, ерунда, он же очень славный, наш Боря. Ну, ляпнул».

Витя: «Я ему руки не подам. Я за Вас оскорблен»...

Едем в Ярославль с «Подсолнухами». Витя волнуется – он окончил училище при Ярославском театре, любит все, что связано с этим городом, с юностью. Ему открыли гримерную Солопова. Тот перед началом спектакля снял пальто в своей гримерной и пошел в зал. Когда Витя вернулся после спектакля – пальто исчезло вместе с обладателем…

Я читала Витину изумительную статью об этом артисте в его книге, с такой любовью написанную, к тому же у него ( у Вити) поразительная память, он помнит замечательные подробности про всех своих учителей и партнеров – и в Ярославле, и в Риге, и в Акимовском театре, и во МХАТе.

Но день на этом не закончился. Когда мы выходили из театра, в котором прошла его юность, нас ждала компания женщин, решивших не выпускать нас, пока мы не вернем им деньги за билеты. Они выкрикивали, что им «обещали комедию, а отравили какой-то гнусной американской пьесой».

Мы с Витей были влюблены в эту пьесу, в Теннеси Уильямса. Вообще-то мы знали, что эту пьесу, написанную в состоянии душевного помрачения, в состоянии любви и ненависти к театру, в своей обреченности на театр, брались многие большие артисты и не решались вынести ее на суд публики. Она кровно касалась нас с Витей, нашей судьбы, нашей обреченности. Мы изменили название «Крик» – оно слишком точное и слишком «не коммерческое». Но сретушировать крик Уильямса не смогли.

Может, режиссер, Боря Юхананов не достаточно «учитывал аудиторию».

Я ему сказала: «Боря, зрители уходят, надо что-то изменить».

Он ответил: «Пусть уходят. У нас гордый спектакль».

Витя, да и я, конечно, мы были травмированы Ярославлем. Он мне сказал: «Теперь, когда я буду ехать к себе в Плес, я буду обходить этот город, я никогда сюда не вернусь».

Трудно защищать этот спектакль, но были люди, которым мы могли абсолютно доверять (я имею ввиду театральный вкус и культуру). Они считали, что это тонкий изящный спектакль.

После Ярославля и Солопова мы его больше никогда не играли.

Там было еще поразительное сценическое решение художника нашего Харикова. Изящная, виртуозная, конгениальная автору, декорация…

На премьеру «Двойника» в Александринке я с Машей Кузнецовой передала ему шарф Труссарди, теплый, большой, он же модник, он это любит. Как он радовался! Он прислал мне через нашу любимую чудную Машу открытку, она у меня на стене висит на гвоздике – Казанская Божья Матерь, написал чудные слова, не могу их читать – больно очень...

А еще у меня есть клоун. Я поставила его так, что он в окно смотрит. Каждый, кто идет мимо наших окон, видит Витиного клоуна…

Он обижался, когда я подолгу не звонила. А сейчас я бы позвонила, да телефона там у него нет…

Николай Шейко:
«Ты моя сестра, а я – твой брат»

Сейчас говорят, что еще слишком мало прошло времени – боль утраты не проходит. Потом, когда пройдет, кладбищенская трава забвения уравняет мертвых и живых. Мертвых всегда больше. Они – там. А здесь мы. Живем и постепенно забываем тех, без кого еще недавно не мыслили своей жизни.

Лия Ахеджакова чувствует как «притупляется боль от потери», вычеркивает номера телефонов из записной книжки, но ничего – из сердца. Ее доброе и справедливое сердце вмещает и любовь, и память, и благодарность. Так и живет она – любя, страдая, не забывая, удивляясь таинствам жизни, восхищаясь человеческой красотой.

Виктор Гвоздицкий написал о Вас, Лия, прекрасные слова. Вы ответили на них пронзительно и светло. Свидетельствую, что с самого начала Вашей совместной работы, Ваших творческих мучений, вдоль и поперек пьесы Уильямса, с первых репетиций и до последних дней жизни Виктора – он возвращался к диалогу с Вами. Уже спектакля не было, оставалась игра для двоих, где навсегда Вы, Лия, – сестра, он, Виктор, – брат. Клэр и Феличе. В жизни же он был брат нездешней мерки.

«Моей единственной. Моему Богу. И моей заступнице перед Богом. (С благодарностью за то, что ты – моя Сестра, а я – твой брат.)», – написал Виктор Гвоздицкий 21 ноября 1979 года своей сестре Вере на фото, где он в роли Пушкина.

Теперь нет на свете ни Веры (Вера Васильевна Гвоздицкая умерла 28 мая 1984 года), ни Виктора. И Ваша «игра для двоих» – воспоминание далекое-далекое.

Лия! Если бы Виктор увидел или услышал Ваши слова – он бы ответил Вам так же прекрасно, как Вы написали о нем. Но теперь его нет. Оттуда не отвечают. Дальше – тишина.

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены