Год без Гвоздицкого
Из готовящейся книги Павла Любимцева

Глава 1. Начну с конца

В последний раз мы виделись 17 мая 2007 года. Хорошо знакомым путем я дошел от станции метро «Тульская» до 4-й Градской больницы; в отделении реанимации поговорил с дежурным врачом, написал Вите записку. Собрался уже уходить, когда медсестра сказала: «А Вы к окну подойдите. Мы откроем, и Вы с ним сможете поговорить. Сегодня он, вроде бы, ничего...»

Так вот и состоялась эта встреча.

Он был вполне адекватен. Глупостей не говорил. Раньше-то было Бог знает что: «К морю сегодня не ходил», «Завтра надо ехать в Москву – на спектакль», «Всю ночь провел в коридоре, и только сейчас меня вернули в реанимацию».

Стоя на приступочке под окном, я сквозь решетку всячески выражал оптимизм и желал Вите сил и бодрости. Он же сразу сказал: «А я вам записку пишу! Ну, ладно... Напишу, что напишется». Говорил, что устал, характерным жестом приставлял два пальца к горлу (»Во как все надоело!»), был бледен, но выглядел бодрым. Странно было видеть его с рыжеватой бородой.

Я сказал, что уезжаю в Италию – снимать телепрограмму, что через неделю вернусь. Он чуть улыбнулся и строго сказал: «Возвращайтесь скорее.

А записку возьмите. Что-то я там написал, разберетесь...»

И это было все. Медсестра отдала мне записку. Окно закрылось.

Никаких мрачных предчувствий не было. Правда, в записке почерк был – не его. Вообще, из реанимации он писал очень туманно – и каракули почти не расшифровывались, и смысла было мало. Здесь же после каких-то странных полуфраз и общих приветствий довольно ясно прочитывалось: «Все – промысел Божий...».

Господи, к чему это?!

Через три дня я понял – к чему. Рано утром 21 мая наш общий знакомый дозвонился во Флоренцию на мой мобильный телефон и спросил, не может ли он чем-нибудь помочь. На мое недоумение отреагировал не сразу: «Так вы еще не знаете, что случилось вчера?»

Так все и закончилось.

И Хотя потом было еще много-много всего. Суета вокруг отлета в Москву, какая-то забастовка авиадиспетчеров. На кладбище я успел, что называется, в последнюю минуту. Меня ждали чуть ли не час! Екатерина Сергеевна Васильева сказала тогда: «Нам некуда спешить». Был теплый солнечный день.

Уход Виктора Гвоздицкого оказался, несмотря на его длинную и мучительную болезнь, громом среди ясного неба! Долго еще все не могли опомниться. И врачи были потрясены: да, состояние тяжелое, да, сепсис... слово говорит само за себя. Но – надеялись вытащить! Андрей Дубровский, очень хороший хирург, 4 мая сделавший Вите операцию, был у него в тот самый – последний – день и остался даже доволен состоянием пациента. В десять часов вечера сиделка позвонила Николаю Михайловичу Шейко и сказала, что все прилично, «мы собираемся ложиться спать». В двадцать минут одиннадцатого Гвоздицкому стало плохо, и через сорок пять минут его не стало. Дубровский говорил: «Такое ощущение, что человек, безмерно устав и измучившись, просто отвернулся к стенке, и... ушел. Иначе не объяснишь. Не было ни тромба, ни обширного инфаркта. Ушел и все».

Безвременная смерть Виктора Гвоздицкого (ему шел лишь 55-й год!) окрасила в трагические тона последние шесть лет его жизни. Горькое одиночество Гвоздицкого на «гульбищах, игрищах и торжищах» современного театра стало очевидно всем.

Когда Витя уже работал в Александринке у Валерия Фокина (после ухода из табаковского МХТ), Анатолий Миронович Смелянский как-то сказал Николаю Михайловичу Шейко: «Ты подумай, Коля, до чего же дошел театр, если такой актер, как Витя, никому в Москве не нужен!».

...История последней болезни Гвоздицкого состояла из ряда достаточно нелепых случайностей. И, конечно, глупо искать, где, когда и кем была допущена ошибка. Сначала – какое-то воспаление на копчике, последствие давней травмы и пролежня. Потом – операция. Совсем пустяковая. Долго не закрывалась ранка – около полутора лет! Повторная операция – чрезвычайно неудачная. Третья – уже весьма серьезная. Делавший ее профессор В.Б.Александров сказал: «Такого копчика я не видел лет сорок». Два с половиной месяца Витя провел в больнице. Дальше – все стремительно покатилось к концу. Из больницы вышел в начале марта, поехал в Питер, начал работать. Наезжал, как обычно, в Москву. Спустя полтора месяца (25 апреля) – вдруг температура 40! Все думали: простуда. Никак не могли температуру сбить. Еще съездил в Питер, сыграл Голядкина в «Двойнике». Не хотел отменять спектакль, говорил: «Я и так проболел долго, надо же совесть иметь!». На спектакле в Александринке дежурили врачи – температура не уходила: 40 и 40! Александр Анатольевич Чепуров, помощник Фокина по литературно-творческим вопросам, рассказывал мне потом, что тот (последний!) спектакль был сыгран изумительно, вдохновенно, пронзительно...

Потом – 28 апреля – с той же температурой прилетел в Москву в Первую Градскую больницу. Про простуду никто уже, конечно, не думал; казалось: урология. Такое у него в свое время было. Урологи Первой Градской ждали, приняли. Но сказали: «Это не по нашей части. Тут какая-то инфекция».

Дальше – майские праздники, и только 3 мая Виктор Васильевич попал в Четвертую Градскую больницу, в отделение гнойной хирургии. Диагноз: внутреннее нагноение за брюшной полостью. Так называемая флегмона. И – сепсис, общее заражение крови. 4 мая – последняя операция, а через 16 дней – все...

В народовольческой повести Юрия Трифонова «Нетерпение» есть такое словосочетание: «Жизнь истекла». Это сказано о Гришке Гольденберге, обманутом террористе, попавшем в застенки царской охранки, ненамеренно предавшем товарищей и затем – покончившим свои счеты с Божьим миром.

Очень давно, летом 1979 года, во время наших бесконечных разговоров «про все на свете» Витя Гвоздицкий сказал, что хотел бы сыграть Гольденберга. Это была, бесспорно, его роль. Как и многие-многие другие.

Так вот: в мае 2007 года истекла жизнь народного артиста России Виктора Васильевича Гвоздицкого.

«Все – промысел Божий».

В его судьбе было много фантастических поворотов. И болезни – очень серьезные, и травмы – страшные... Но – выносило же! Из самых жутких водоворотов житейских. Божья мета спасала. Иначе не скажешь.

А тут, в 2007-м... Начавшись с пустяка, все быстро пришло к смерти.

«Жизнь истекла». Что же осталось?

Театр – искусство хрупкое, ибо – сиюминутное. Кончился спектакль, и ничего уже нет. Как ветер прошумел в листве.

Артисты стерли грим, переоделись в свое, разошлись по домам... Зрители «ушли с перрона обратно к оседлой жизни». Великий писатель Андрей Платонов написал так о мимолетности отъехавшего поезда: спектакль – как поезд; проехал – и все!

»Появился носильщик со шваброй и начал подметать перрон, словно палубу корабля, оставшегося на мели».

Гвоздицкий был большим актером, редкостным, особенным (так о нем говорили и писали еще при жизни.) Когда думаешь об опыте таких актеров, хочется ловить в воздухе некие тончайшие, почти невидимые и неосязаемые нити, какую-то паутинку дыхания, властную магию воздействия, штрихи и нюансы.

И из этого всего хочется сплести что-то очень реальное, зримое, осязаемое. Рассказать, зафиксировать, докричаться! Особенно сейчас, когда – «жизнь истекла».

Механической фиксации Театр почти не поддается. Несмотря на все старания и профессионализм телевизионщиков. Снимают с нескольких камер, снимают во время идущего спектакля – с живыми реакциями зала, снимают иногда в подлинных интерьерах или на натуре. В той или иной мере все получается – «не то». Искусство театральных артистов сберегается лишь редкими секундами видеозаписей. Слава Богу, конечно, что есть эти секунды, но живые свидетели чаще всего смотрят на своих кумиров с легким душевным содроганием: «Не похоже...».

...Память театралов – вот что лучше всего бережет и хранит живое дыхание Театра! А как же иначе?! На сцене все происходит «здесь, сейчас, сию минуту», и в зале тоже. Никаких посредников.

Из уст в уста. Как поцелуй... Стало быть, самый надежный способ хранения – воспоминания.

Моя книга воспоминаний о Викторе Гвоздицком, конечно, будет крайне субъективной. Я пишу о том, что знаю, о том, в чем убежден.

Всегда ли я прав? На этот вопрос точно не ответишь.

Точек зрения может быть много, но – я считаю именно так, как считаю...

Описывая события Витиной жизни, я опираюсь на его рассказы. На кухне во время нескончаемых наших разговоров он говорил о многом.

Всегда ли он был прав? И на этот вопрос нет точного ответа. Но – он говорил именно так, как говорил...

О человеке, близко знакомом, трудно писать еще и потому, что мелочи и подробности «дробят картину», затуманивают суть.

Маленькое отступление: у Михаила Афанасьевича Булгакова был друг – Павел Сергеевич Попов, «Патя», как называл его Булгаков. Этот самый «Патя» пришел к Михаилу Афанасьевичу (которого близкие называли: «Мака») году, этак, в 1927-м. Пришел и сказал: «Я хочу быть вашим био графом». Булгаков был, разумеется, тронут (и даже поражен!) таким заявлением. В дальнейшем их отношения перешли в близкую дружбу, причем Михаил Афанасьевич достаточно серьезно относился к той роли биографа, которую взял на себя П.С.Попов, и писал ему подробные, «автобиографические» письма. «Патя» пережил «Маку» на 24 года и биографию его... не написал!!! Меня это всегда занимало. Почему же не написал?! Не по лености же...

Думается, потому что знал Булгакова слишком уж близко. Впрочем, возможно, имелись и какие-то другие причины.

Приведенное выше отступление может быть сформулировано и много короче: «Лицом к лицу лица не увидать...» Но – попробую!

Для кого я пишу? О-о-о... Это – особенный вопрос! Театральные артисты уходят, растворяясь во мгле пустой сцены, в закоулках, в особом пыльном аромате странного мира, имя которому – Театр.

За театральными артистами тянутся шлейфы легенд. Виктор Гвоздицкий – из этой когорты.

У них не было кинопопулярности, а известность разрасталась только в среде театралов. Говорили: «Слава на чистом сливочном масле». Именно такая слава была у Вити Гвоздицкого. На спектакли с его участием люди ходили десятки раз, знали их наизусть, тщательно фиксировали в памяти особенные интонации этого странного актера. Среди поклонников Виктора Васильевича были блестящие мастера-фотографы, дарившие ему пачки превосходных фотопортретов. Витя даже их имен не знал! Почитатели его таланта чаще всего не проявляли назойливости и не стремились общаться. Он никого не оставлял равнодушным.

Ненавистники у него тоже были. И они... не могли не принимать Гвоздицкого во внимание! «С Витей считались даже те, кто его не любил. И уважали даже те, кого не любил он» (Наталья Казьмина).

Сам Витя в свою славу не верил. Очень удивлялся, когда сталкивался с восторженным отношением незнакомых людей. Был, к примеру, поражен, придя в театр на Малой Бронной, фразой дежурного администратора: «Если бы я знал, что места заказаны для Гвоздицкого, я дал бы вам первый ряд партера!».

В кино Виктор Гвоздицкий снимался мало, а главное! – в то время, когда кинороли (даже весьма удачные) не приносили актерам мгновенной и всенародной известности. Да и фильмы с его участием были достаточно изысканными, авторскими, не «народными».

А вот писали о нем много. В огромном томе «Виктор Гвоздицкий в это мгновение театра» (1998) собрано все сколько-нибудь серьезное из написанного о Вите коллегами и критиками. Там же опубликованы и его литературные пробы – воспоминания о детстве и юности и портреты тех, кого он любил, у кого учился. В последние годы жизни Виктор Васильевич готовил к изданию сборник статей о партнерах, наставниках, товарищах. Назвал его «Последние», имея в виду причастность своих героев к ушедшему, «настоящему, любимому» Театру. Название оказалось пророческим совсем в ином смысле. Книга вышла после смерти Автора.

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены