Он был похож на мультяшного Мамонтенка
Наталия Гурова

Как странно устроен мир. Мы одиноки в нем всегда и никогда.

Вокруг так много людей. И они такие чужие. Порой кажется, что мы никогда не бываем в одиночестве, а между тем каждый из нас бесконечно одинокое существо.

С самого детства я как-то не стала любить людей, как-то «тяжелы» они мне были. Я проводила время среди людей лишь по необходимости. А любила только одно – мир книг. Я складывала нескладные, корявые, одинокие буквы в стройные слова, слова сплетались в упоительные предложения, предложения рождали бесконечные страницы, и в этом была Гармония.

Меня не понимали. Не любили. Мне не улыбались. Но меня это устраивало. Я не стремилась к иному.

А однажды… Однажды странный, задумчивый ребенок попал за кулисы театра.

Там я и увидела Его.

Я бродила по пыльным коридорам закулисья, вдыхая запах Театра, – такой особенный, такой терпкий. Я прикасалась к баночкам и тюбикам, в которых «хранили» лица актеров; я подолгу рассматривала театральные костюмы, представляя, как они преображают обычных, ничем не примечательных в толпе людей.

Однажды Он зашел в гримерную, подошел своей неуклюжей походкой к столику и сказал гримеру: «Ну, Зоенька, сегодня ты должна сделать из меня безликую, плоскую Тень». И больше ничего. Ни шуточек, ни баек, которыми развлекались другие актеры. Ничего. Он молчал, а потом дотронулся кончиками пальцев до своего изображения в зеркале и тихо прошептал: «Здравствуй, мое бестелесное «я». Принимаю твой вызов. Но сегодня мое поражение не будет жалким.» Раздался смешок гримера. Он вздрогнул, сказал «спасибо» и ушел. В тот день я впервые поняла, что стала случайным свидетелем бесконечного одиночества его души.

Именно тогда, еще неосознанно, я уже чувствовала неразрывную духовную, ничем не объяснимую связь с этим странным человеком.

Тогда это было на уровне подсознательного, и только позже я смогла это объяснить.

Мы были одинаково устроены. Кто-то, не имеющий имени, заронил в нас семена тоски, тоски по неведомому, недостижимому, по тому, что условно мы называем Совершенным. Попав в благодатную, восприимчивую почву, эти семена прорастали, превращаясь в спелые колосья. Они мутили душу, ища выхода и не находя его. Они искали искренности, понимания, гармонии. А мир предлагал им лишь абстрактную половинчатость. И тогда, тогда они возвращались к своим корням, питаясь их силой, замыкаясь в маленьком пространстве, становясь невосприимчивыми к миру внешнему.

Тогда я еще не могла объяснить, почему мне нравилось наблюдать за Ним, слушать его. Я просто знала, что это самое лучшее, что дарил мне реальный мир.

Я пряталась за тяжелой бархатной портьерой, когда его гримировали. Я таилась среди высоких кресел театрального зала, когда он репетировал.

И вот однажды, когда в гримерной Он остался один, я вдруг услышала: «Ну что же вы прячетесь, барышня?»…

Я покинула свое убежище и подошла к нему. Умные, проницательные, тихо-грустные глаза, казалось, смотрели в самые потаенные уголки моего маленького мира.

– Ну что же вы молчите? – улыбнулся он.
– А разве всегда нужно говорить?
Он удивленно посмотрел на мою русую макушку.
– Вы правы. Но иногда приходится. Ибо порой это единственный способ подтвердить свое существование в людском общежитии. А почему вы наблюдаете за мной?
– Я не знаю. Мне нравится за вами наблюдать.
– Что ж, тогда так. Вы больше не будете прятаться. Мы с вами будем здороваться, иногда разговаривать, а иногда просто молчать и слушать себя.

Так началась наша дружба. Она, конечно, была больше моей дружбой. А от этого казалась мне еще более необыкновенной. А он просто позволил маленькой «барышне» с «чистыми глазами», которую всегда называл на «вы», подойти к его миру чуть ближе, чем остальным.

Я приходила в театр, заходила к нему в гримерную, мы говорили друг другу «Здравствуйте», и я тихонько садилась в большое кресло, которое он освободил для меня от своих вещей.

Я больше не пряталась в зале, когда он репетировал. А однажды, когда кто-то спросил «Чей это ребенок в зале?», он ответил: «Это мой друг».

Он сказал это так просто. А я знала, что это правда. Потому что он не врал. Никогда. Не умел.

На определенном кусочке его жизни я была другом. Я почти ничего не знала про него, а он – про меня, но если бы вдруг тогда мне понадобилась его помощь, он помог бы, не раздумывая.

И в этом он тоже странным образом был похож на меня. Всегда мечтал об искренности и порядочности. И если жизнь сводила его с людьми, которых он считал таковыми, он молчаливо, без лишних слов признавал их «своими». Он не удерживал их возле себя. Но если они оставались, он отдавал им себя целиком. А потом так тяжело переживал предательства… И надолго уходил в тот единственный мир, который его никогда не предавал – мир театра…

Он был моим другом. Я впустила его в свой выдуманный мир, и этот мир безоговорочно принял его.

Он был некрасив, некрасив в понимании обыденном. Нос с горбинкой, впалые щеки, непропорционально широкий лоб. Он был худым, неуклюжим в своей нелепой походке.

Но я чувствовала в нем внутреннюю гармонию и цельность. И трогательную нежность и беззащитность. Именно тогда я прозвала его Мамонтенком. А он и правда был похож на мультяшного Мамонтенка, потерявшегося в холодных северных льдах. Дрожа от холода, он искал дорогу домой и …не находил.

У него было много принципиальных правил, привычек – не приобретенных, а врожденных. Казалось, другим он просто не мог бы быть. Не мог бы родиться.

Он был безукоризненно вежлив со всеми – коллегами, знакомыми, зрителями. И чувствовалась в этой вежливости какая-то забытая дворянская утонченность, какой-то легкий флер таинственности, который ему так шел.

Он был безукоризненно аккуратен. Всегда. И не было исключений, что бы не происходило в жизни.

Он верил в Бога, точнее, не в Бога, а во что-то высшее, в какую-то абсолютную Мудрость. Тогда я не могла этого понять. Это теперь я знаю: чем выше интеллектуальный потенциал, тем сложнее форма веры. Он много думал. Он думал всегда. Он искал объяснения. И чаще всего не находил.

Он не был публичным. Хотя профессия и признание обществом его актерского таланта требовали этой самой публичности. Он просто жил по правилам, которые были в нем с рождения, которые были ему понятны, открыты, он жил по своим правилам в мире искусства, где честно и неистово трудился.

Я любила его глаза. Я и сейчас их помню. В них отражалось все – они потрясающе улыбались, когда ему было хорошо, когда была удовлетворена его душа; они «болели», когда начинались периоды разлада с самим собой, своими принципами, своим характером; они проникали насквозь, и казалось, что он знает тебя, знает, о чем ты думаешь, знает твои мысли, готовые соскользнуть с языка.

Он как никто другой, умел осмысливать свои роли, наполняя их монологами, сплетенными из тончайшей паутины слов, слов, исторгнутых их глубины его сердца, потому что только на сцене он хоть на миг мог поверить, что его понимают…

Он верил в это. Хотел верить…

А я была его молчаливым другом. И до сих пор осознаю, как много для меня это значило.

И до сих пор я брежу его Арто, когда столь близкую ему тему «двойничества», «гения или безумства» он вел так, что я в страшном, нечеловеческом вопле его я слышу этот спазм больного вопроса: «Что есть Театр? Чума, тайный обряд, больные чувства, хаос творческой энергии или всего лишь профессия?»

Вот тогда я поняла: когда ты не можешь оторвать взгляда, когда ты замираешь, когда ты перестаешь ощущать себя и живешь лишь тем, что видишь на сцене, когда ты ощущаешь нечто неосязаемое, неразгаданное, мучительное, когда словно через кожу проникают его слова, Театр выходит за отведенные ему границы…

В его спектаклях я чувствовала это всегда. Он всегда работал с испепеляющей тоской по совершенству. Я до сих пор не знаю другого ТЕАТРАЛЬНОГО актера ТАКОЙ силы воздействия...

Как странно устроен мир. Мы одиноки в нем всегда и никогда…

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены