«Проживает не здесь и вернется не сейчас»
«Московский наблюдатель» № 3-4, 1996 год
«Виктор Гвоздицкий в это мгновение театра», 1998 год
«Последние», 2007 год

О Михаиле Левитине

Спектакль «Пушкин и Натали» родился случайно. Тогда работал я в Ленинградском театре Комедии. Пустота вокруг была звенящая, Гинкас встретился на Невском – незнакомым (видел я Каму до этого несколько раз, а спектакль его и вовсе только один), стремительным, другим. «Однажды весенним утром...» как-то сразу и начали репетировать. Осторожно, долго, трудно... Помню, он все требовал, чтобы я то снимал, то надевал пиджак, то не успевал бы надеть, то не успевал бы снять. А я все путал, вместо «надеть» – снимал и наоборот... Не в тех местах, не так. Осталось от этих репетиций у него дома (хотя и не на кухне, как теперь говорят) ощущение стыда от беспомощности и желания ну если не закончить репетицию, то, во всяком случае, – отбыть.

Так и мучились оба месяца два, не меньше... Много лет прошло вместе с «Пушкиным», прежде чем мы признались, открыли друг другу, что эти два месяца я искал деликатную форму отказа от работы, а он – наиделикатнейшую. Звенящая пустота помогла нам, она многим помогала в то время.

Перебрались в биллиардную «имени Нелли Бродской» в ВТО, и там начались другие месяцы, недели, дни и секунды – секундное, мгновенное будущее – счастье, что ли?

До сих пор – самый трудный, самый рискованный, без лонжи, спектакль моей жизни. Я и играть его никогда не хочу – очень страшно. Ладошкой хочется закрыться, голову в песок или под крыло. Только бы отменили, но – «остается пять минут до начала спектакля».

Этим спектаклем я многое проверяю. Новые спектакли Камы, новые спектакли свои. Для меня люди делятся на тех, кто любит, и тех, кто не любит этот спектакль. Как если бы не спектакль, а меня. В Москве играли два-три раза – зал чужой, московский, трескучий... Первый раз спас спектакль Ефремов, чудом оказавшийся среди публики, увиденный мною боковым зрением сразу, но только минут через тридцать – в глаза. Редкостная мягкость, отсутствие дистанции, юмор... Второй спектакль был левитинский – совершенно распахнутое лицо, открытость. Я подумал, что Левитин всегда такой или хочет быть...

Вот это и было знакомство. Зачислен он был мною в разряд хороших и «понимающих художественное» людей, и мы расстались на несколько лет, с тем, чтобы встретиться и долго-долго быть рядом.

Это трудно. Для того чтобы реализовать левитинские задания, постичь их не как случайную прихоть, а как головокружительный и подробный, именно подробный, рассыпающийся в стороны и снова нанизанный на одну нитку мир образов, язык – нужны годы. Начало истории – 1000 обстоятельств и обжигающее исходное событие. Может быть, поэтому спектакли Левитина живут долго, играть их не скучно, а обратить себя в его веру и стиль непросто. Учился театру он в 60-е годы, а живет, чувствуя дыхание 30-х, 20-х, даже 10-х годов. Корни там, там истоки, авторитеты там.

«Я в первую мою встречу с Мейерхольдом говорил о необходимости нового тона на сцене». Немирович формулирует в письме Станиславскому понятие «нового тона». При всей особости левитинского тона он не новый. Просто он – его. Во-первых, это 100° – и выше, пронзительнее. Связи с тридцатыми годами – сыновние; нет почтительности поклонника, верности ученика, одержимости адепта. Свободное, расточительное и, бесспорно, СВОЕ – по отношению к Бабелю, Олеше, обэриутам, Терентьеву, Шкловскому...

Около часа перед каждой репетицией Левитин «БОЛЬТАЕТ» – так однажды в замечаниях актрисе он подсказывал, как должна болтать ее героиня. Часто, кажется, не имеющие отношения к автору, пьесе – новеллы, наброски... Так начинается хмурое репетиционное утро. Думаешь: то ли книгу наговаривает, то ли к репетиции не готов, то ли ему в управление культуры – и артистов сейчас отпустят. Марево: Завадский с карандашами всех цветов в скульптурных руках; нищий, продающий ворованное сало у Белорусского вокзала; Рита Яковлевна Райт-Ковалева, которой «как стаканом, всю жизнь забивают гвозди»; Коонен, дышащая морозным воздухом Тверского «коротко, как нерпа»; одесские рассказы... Артисты втянуты, отравлены, заражены – далекие имена, по лет воображения, контрасты времени, для режиссера – работа, писательская среда. Режиссеры чаще всего люди практические, эгоцентрики. Равнение на себя. Равнение на социальную среду, социальный заказ, социальный пафос. Равнение на успех. Любой ценой...

Успех? Громкого успеха у левитинского театра нет и не должно быть. Аксиома. В реестр не укладывается. Независимо от результата работы. Я убежден, что Левитин один из немногих сегодня, чьи корни не в сегодняшнем дне... Проживает не здесь и вернется не сейчас.

Он недоверчив к актерской природе, к индивидуальности. Или от слишком сильного эгоцентризма, или от самобытности знания автора.

«Занд» – огромная пьеса, и спектакль идет четыре часа. Интонационный ряд спектакля строился скрупулезно, максимально подчеркнуто с первой читки. Так и не удалось артистам прочесть сцену за сценой до финала. Прерывалось не из-за знаков препинания или ошибок машинистки, а из-за ошибок актерского незнания: «Как можно ТАК?! Нет, это – нет». И почему все через такие муки? Почему не разобрать, не разжевать, раздробить, подтянуть и приладить под актерские индивидуальности и привычки? Откуда уверенность именно в таком градусе и как этот градус «взять»? Показал бы хоть! На сцену выходит редко. Говорит. Отдает энергию. Звучит. Пластика своеобычная. Просто прыгает, совсем как мячик. О, это знание автора! До звука отдельного. Многоточия озвученные. Обидное, иногда до зависти актерской, отсутствие фальшивого звука. С первой репетиции знает всю партитуру речи, звуков, поворотов и поворотиков. Пробегая по коридору во время спектакля, выстрелом в артиста: «поворотики! поворотики!». И что-то руками при этом немыслимое. И лицом. Ну что тут поделаешь? Производишь на сцене «поворотики», руками что-то. И лицом как-то. Тяжело, натужно, неловко. А прыгается совсем не мячиком.

Словно в запутавшемся клубке предлагается нить, определенный конец – «тяните, тяните, только с этого конца можно распутать». А получается не то что не распутать – петлей вокруг шеи иногда эта левитинская нить. Вдруг узел застревает в руках, совершенно неожиданно (мистификация артистов эта «неожиданность» во все времена) начинается другой, свой конец клубка – и разматывается! Разматывается долго. Много лет интересно разматывать эти левитинские нити, узелки, «поворотики».

Размышляя о переезде в Москву, в театр к Левитину, я старался разговорить участников спектакля «Концерт для...» в Театре Комедии. Определить словом никто ничего не мог. Спектакль обожали. О легкости в работе не говорил никто. О трудностях тоже, впрочем, может, не помнили? Да и спектакль, вероятно, уже помнили не очень. Зато Левитина помнили все:

– Такого не бывает!..
– Спроси у Лемке, как он его запер и час проигрывал весь спектакль в лицах...
– На Невском студенты стояли с плакатами: «Куплю билет на Жванецкого и Левитина».
– Карпова никогда так не играла.
– Славка Захаров – Чаплин!
– МИША!

Спектакль «Концерт для...» по миниатюрам Жванецкого прошел всего несколько раз. Ни Жванецкого, ни Левитина власти тогда не жаловали. Остались эти всполохи актерской благодарности – в словах, глазах, в памяти... Переходить к нему советовали все. Даже мудрая и лукавая премьерша Оля Антонова:

– Тебя Левитин зовет, и ты сомневаешься?
– Но театр... «Миниатюр»...
– Я – хоть на стройку, если к нему...

Почти так же говорили артисты и в Рижском ТЮЗе, где его «Синяя птица» тоже прошла лишь несколько раз. «Синяя птица», которую поставил «мастер детской грусти», – визитная карточка Левитина в Латвии. Спектакль был щемящий, грустный, трагический – тогда для детей так не ставили.

Левитин говорил нам, а мы верили, что Олеша поддерживает с ним какую-то незримую, почти спиритическую связь, знаки ему какие-то подает. Никакой актерской иронии, никакой ревизии! Только труд. Мы снова верили... Мир советской писательской элиты 20-х–30-х годов обрушился на нас ароматом московских переулков и улиц, мхатовской чайкой, сидящей на шкафу в декорации Давида Боровского, крошечными деталями и музыкой того времени, игрой невиданных страстей.

Однажды Левитин чуть не получил Букера. Летом, когда мы уходим в отпуск, он уезжает в Малеевку. Мне кажется, что писательство для него так же важно, как режиссура. Однако осенью становится очевидным – побеждает театр: репетиции, открытие сезона, новые театральные затеи, а где-то там, за кулисами, в каком-нибудь «Московском рабочем» или в еще более далеком и недоступном воображению издательстве, готовится очередная премьера литератора Михаила Левитина – «Чужой спектакль», «Мой друг верит», «Сплошное неприличие», «Убийцы, вы дураки», «Карло Коллоди...»

Наверное, поэтому Левитин влюбляется в авторов, которых ставит. В артистов – нет. Верит. Обращает в свою веру. Вспоминает нежно. Расстается легко, без оглядки. Отпадают театры, люди, спектакли... Меняются команды. Что помнят и говорят о нем: Лия Ахеджакова – Пеппи Длинныйчулок в Московском ТЮЗе, Михаил Филиппов – Белый Рыцарь из «Алисы в Зазеркалье», Андрей Майоров – Билли из «Странствий Билли Пилигрима» в ЦАТСА, Алла Демидова – Жена из «Мокинпотта» на Таганке, Вениамин Смехов – Господь Бог из того же таганковского спектакля, Алина Покровская – Александра в «Фантазиях Фарятьева» (тоже ЦАТСА), Юрий Еремин – Полицейский из «Пеппи...», Любовь Полищук – героиня из «Хармса»?

«Занд» Юрия Олеши – из его студенческой юности. Кто эти люди, ученики Завадского, однокурсники главного режиссера те­атра «Эрмитаж», которые до нас играли эти роли в студенческом спектакле?.. Думаю, что и тогда режиссер знал интонации, «поворотики» и повороты, был так же уверен, часто крикливо-нетерпим, нетерпелив. Подменял процесс результатом, не успевая, за­хлебываясь, влюбляя и влюбляясь в Олешу. Сочинял и открывал терминологию театра Олеши, Введенского, Бабеля...

Что такое «слово-поступок», я так и не могу понять, спустя десять лет после премьеры «Занда». Это «слово-поступок», так раздражавшее на репетициях, магическим кристаллом охраняет этот спектакль столько лет и от магнитофонной актерской ленты проката, и от неполного зала... Может быть, это отзвук олешинского мира или знак? Или совсем просто – самый первый и самый трудный (почти недосягаемый) план? Второй план играть легче, третий – еще легче, а четвертый и восьмой и вовсе к автору уже отношения не имеют решительно никакого. Задания, которые постигаются спустя годы...

Ничего, кроме тоски, у меня не вызывает, когда режиссеры объявляют, что свои спектакли смотреть трудно, мучительно – ранит... Кто сказал, что артистам легко и не ранит играть в сотый, двухсотый, триста четвертый раз? Играть при неполном зале, на чужих площадках?..

Я уважаю режиссеров, которые смотрят свои спектакли, и не уважаю тех, кто не смотрит. Люблю, когда Левитин смотрит «Занда», и не люблю, когда не смотрит. Необходимый глоток воздуха для участников «Занда» – несколько минут перед началом спектакля, с Левитиным. Просто чтение текстов Олеши. Любовь к спектаклю и даже к нам – сейчас главная часть этого мира. Я люблю играть спектакли много лет. Благодарю режиссера, который продолжает жизнь – Олеши, Бабеля, Гоголя, дорогого спектакля, мою...

Кресло Станиславского, уголок у входа в партер акимовского театра, фонарь в любимовских руках, Фоменко, смотрящий, шепчущий что-то горячее во время спектакля из-за декораций, директорская ложа БДТ с Товстоноговым, Гинкас, ломающий большой палец ноги о кресло, когда артист теряет «задание»...

Сверкающий и перемещающийся из одного конца балкона в другой череп Левитина, малоделикатные щелчки из зала артистам... Недоумевающая публика принимает по ведомству шуток, свойственных и приличных театру Левитина: дождь с потолка зрительного зала в гоголевской «Женитьбе»; серебряные шары, летящие со сцены в зрительный зал; «Лови момент!» – в Хармсе; семья провинциалов с чемоданами, цветком в горшке неторопливо высаживается в зале, вместе с публикой партера в «Соломенной шляпке» Лабиша; кабриолет, увозящий итальянскую труппу Ди Грассо из темного и цветного мира бабелевской «Марии».

Труппа «Эрмитажа» – труппа Левитина – похожа на старые, безропотные, яркие и очень рабочие труппы старых итальянских compagnia drammatica (театральная компания). Типы. Разнообразие масок. Пестрые судьбы. Соединенная несовместимость театральных систем, характеров, пристрастий...

В последние десятилетия редкие театры, редкие лидеры соблюдают уникальную коллекционность артистических сил – привилегию нашего театрального прошлого. В лучшем случае это группы единомышленников, в худшем – сборная имен. Киноуспех, теле-шоу-бизнес, звезды, «кто не с нами, тот против нас» – дело довольно тоскливое...

Левитинская труппа – коллекция. Складывается это часто случайно, волею судьбы, но всегда в принципиальном и довольно жестоком отборе. Попадая в театр, артисты теряются, не успевая осмотреться и освоиться, попадают в задание быть иными, левитинскими... Артистами «Эрмитажа» и артистами Левитина становятся не сразу, а порой не становятся никогда.

Недавно в труппу вошел целый курс Левитина. Содрогание вызывали во мне рассказы Михаила Захаровича о том, что «гениальная студентка» сделала (в первые недели обучения) «гениальный этюд» и «гениально прожила судьбу капли, упавшей в игольное ушко»... Ходили студенты по театру скромно, репетиции смотрели, прячась на балконе. Дружные. Негромкие в коридорах. Девочки красивые. Артистов робели, здоровались, смущаясь, что невредно и признак хороший, даже редкий в наши дни. Так и висит в фойе уже целый сезон их общий фотопортрет – то ли выпускники средней школы, разве только нет в центре директора и классной дамы, то ли в стройотряд собрались – молодые артисты театра «Эрмитаж»... Мое подозрение в неумении ввинтить воображаемую лампочку или заштопать воображаемый носок не исчезало до тех пор, пока они не стали входить в спектакли театра, дышать в спину артистам, каторжно работать в новых постановках и понимать учителя чаще, быстрее и точнее «коллекционных артистов». Они не случайные бабочки, наученные этому театру.

Лидия Чернова, сохранив в себе любовь к основателю театра Полякову, одна из немногих основоположников этого театра, подарила Левитину свой золотой вокал, звучащий почти во всех спектаклях, лиризм, юмор, изысканность деликатной примадонны.

Как тайфун, ворвалась на сцену «Эрмитажа» резкая, в духе Глизер и Бирман, Галина Морачева. Со своим миром, своей внутренней тишиной и трагизмом в эксцентрике.

...Марина Шиманская вот уже много лет не может выбрать между Модестом Павловичем Зандом и Борисом Михайловичем Шлиппенбахом; Россией и Испанией; между глубиной и магическим отношением к театру девочки из трогательного грибоедовского Саратова и шумом кинозвездной индустрии...

...Александра Ислентьева. Ученица последнего из Музилей. Воспитанница Александринского театра привнесла в «коллекцию» бабановскую ноту, подробность и строгость петербургской школы, опыт партнерства с корифеями Александринки – Толубеевым, Меркурьевым, Фрейндлихом, Адашевским.

...Дарья Белоусова, любимая ученица Петра Фоменко, с молоком матери, наверное, вобрала в себя веру в профессию, учителя и режиссера.

...С Геннадием Владимировичем Храпунковым в «Эрмитаж» мы пришли вместе: он – «из Керчи», я – «из Вологды». «Ричард III», сделанный с Феликсом Берманом, ввел его в негласные списки поистине заслуженных российских актеров, а годы работы «от Керчи до Вологды» обогатили его глубоким знанием театра.

...Александр Пожаров, выпускник Щепкинского училища, воодушевляется, рассказывая о своем учителе Анненкове. Виртуозно, вот уже много лет, существует во всех спектаклях Левитина.

...Кажущаяся несовместимость индивидуальности Владимира Гусева, открытой и анархической, с парадоксальностью левитинских ходов, часто рождает неожиданный сценический поворот.

Борис Романов, Людмила Балахонова, Юрий Амиго, Лариса Панченко, Анатолий Горячев, Елена Котихина, Вячеслав Шумилов, Сергей Щепачев, Катя Тенета, Ервант Арзуманян, Алексей Горизонтов, Александр Кузмичев... Вот сюжеты левитинского театра и его открытия.

Я не участвовал в постановке «Хармса», почти не застал скандальный успех в Москве и Ленинграде, «звездный» состав. В театре «Хармса» называют «нашей «Чайкой».

Введенского – «Вечер в сумасшедшем доме» – начали репетировать летом. Ростовские гастроли, жара, Дон, гастрольная жизнь... Какой Введенский? – выжить бы! Покрутили, не увлеклись, кажется; услышали, что нужно будет сделать спектакль быстро, за три недели, что автор «ясный», и разъехались в отпуск в надежде, что ничего не будет этого.

Однако наступила осень, и снова – «Вечер в сумасшедшем доме». Я люблю читать и Хармса, и Введенского, и Олейникова, но это вовсе не значит, что хочу репетировать и тем более играть... Казалось, что тексты Введенского не одолеть ни при каких обстоятельствах. К этому времени в Москве один за другим выходили спектакли – сложные, невнятные, случайные. Все смущало – сложность автора, логарифмы подтекстов, оксюмороны и метафоры. Пугал пунктир и отсутствие человеческих мотивировок первого ряда. Московские обэриутские спектакли рождались и исчезали быстро.

Снова Левитин знал весь интонационный ряд, ритмическую и темповую композицию, уверенно говорил артистам, что знает спектакль досконально и теперь нужно его только... сыграть. Мы не могли. Три недели плавно перешли в месяц, второй, третий... Фигура и судьба Любови Ивановны Добржанской возникла на репетиции случайно... Драматизм конца жизни великой артистки режиссер переплавил в осязаемый образ мучительного преодоления слов, не помогающих, а мешающих постижению смысла. Вот она, актриса необъятного диапазона, нечеловеческим усилием пытается превозмочь разрушительную беду старости – потерю памяти – слов, имен, лиц... Вот он, угасающий смысл, вот она, испепеляющая борьба человека с самим собою, за себя же, против надвигающейся «ночи ума»... Ничего человечнее и точнее режиссер не мог бы найти, чтобы разбудить в нас спящее воображение и благодарность к Введенскому, уничтоженному, оставившему после смерти только два томика собрания сочинений, оглянувшемуся «на спину, т. е. назад...»

«Время единственное, что вне нас не существует. Оно поглощает все существующее вне нас. Тут наступает ночь ума. Время всходит над нами, как звезда. Закинем же свои мысленные головы, то есть умы. Глядите, ОНО стало видимым! ОНО всходит над нами, как НОЛЬ! ОНО все превращает в НОЛЬ! Последняя надежда – Христос воскрес! Христос воскрес – последняя надежда».

Оказалось, что все просто, как все гениальное, как Пушкин, как жизнь или смерть. Последние слова, написанные Введенским: «Ах, Пушкин! Пушкин! Это все».

Клубок заданий и узлов разматывался... Логарифмы материализовались в судьбу Введенского, его знание цвета, реки, моря, птиц, смерти и... Пушкина...

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены