«Персонаж из сказки»
«Последние», 2007 год

О Павле Любимцеве

Первое впечатление, которое Павел Любимцев производит, можно сформулировать следующим образом: персонаж из английской сказки. Ему хочется выглядеть именно так, и это получается вполне. Такой образ импонирует ему самому и окружающим. Не всем, но многим.

Любопытнее всего, что это – совсем не маска, но некая его живая часть. В нем всего намешано довольно много. И рассказывая о Паше, я хочу уйти от контрастных сравнений и оборотов: «На самом же деле...» Было бы очень грубо строить рассказ на том, что он – лиричный, смешной и толстый человек с высоким голосом и очками в действительности... А далее – «не поздоровится от эдаких похвал...» Мне хочется выделить в нем те черты, которые и вправду являются отголосками сказочного персонажа, и я начну с истории нашего знакомства.

А история эта проста, как семечко подсолнуха. Вначале оно было посажено, а потом вырос большой, яркий и сложный цветок. Вот и начну с «А», а прервусь где-нибудь на «М» – ведь все длится и, надеюсь, еще продлится.

В конце 70-х я работал в Ленинградском академическом театре Комедии, который тогда еще не носил имя Акимова, и был членом худсовета – «от молодежи театра». Весной 1978 года худсовету показывались московские театральные вузы. Показывающихся было почему-то очень много, и все в один день! Мхатовцы, ГИТИС, ВГИК, щепкинцы, щукинцы... День был какой-то бесконечный, но акимовские «старики» смотрели всех чинно и не прерывая. Юнгер, Усков, Савостьянов, Чокой, Ханзель провели на этом показе, наверное, часов восемь-девять и поздним вечером были столь же свежи, как и в одиннадцать утра, когда показ начался.

Студенты были разными, но сейчас в памяти все смешалось. Не только «за давностью лет», но и потому, что все играли так старательно, что просто беда. Даже смеялись члены худсовета не много. Пашу в том показе я не помню, хотя теперь, после двадцати пяти лет общения, удивляюсь: странно, что не заметил, – толстый, смешной, в круглых очках... Какая-то английская комедия или опять-таки сказка... Редкая индивидуальность.

Таких в те годы в театральных училищах не пропускали даже на первый тур и намекали: больше сюда приходить не надо. И даже не потому, что – Либерман, а просто театр был уже не для таких особей. Они остались где-то в довоенной эпохе. Ну вот и не пропускали, чтобы не травмировать «на всю оставшуюся жизнь», по выражению Петра Наумовича Фоменко.

Несмотря на эту «несвоевременность», Пашу в театр взяли. Конечно, если бы тогда артиста. Либермана можно было рассмотреть в микроскоп, как инфузорию-туфельку на лабораторном стеклышке, а потом эту «туфельку» полюбить, «туфелька» расцвела бы и состоялась... Сейчас я слышу все эти скучные слова: «раскрутить», «продать», «промоушен», «пиар» (черный, белый, а в основном серый). Очевидно, Паша Либерман мог бы соперничать сегодня со всякими «супер», рекламирующими стиральный порошок, шампунь, пиво и корейскую лапшу. Думать об этом нет охоты. Слава Богу, что ничего этого не было.

Карта ему выпала (вернее, могла выпасть!) в 1980 году, когда Марлен Хуциев утвердил его на роль Дельвига в фильме «Пушкин». Сходство было полным – милый, растерянный, нескладный, в овальных очках... Грим не нужен! Хуциевского «Пушкина» тогда закрыли, не обратив внимания на двадцать лет работы над замыслом. Еще через двадцать лет, уже в 2000 году, Марлен Мартынович все-таки записал радиосериал по своему давнему сценарию и из актерского состава 1980 года пригласил одного только Дельвига. Эта история очень творчески красива и последовательно печальна. Но я немного отвлекся от моего любимого Театра Комедии, моей неиссякаемой темы.

В нем когда-то работал Евгений Львович Шварц, и, может быть, поэтому сказочных сюжетов в Комедии было много.

...И вот еще один секрет (и тайна колдуньи из отдела кадров театра!): сегодняшняя фамилия «всеобщего Любимцева» рождена именно там, на углу Малой Садовой улицы и Невского проспекта, – в кабинете главного режиссера П.Н. Фоменко.

Петр Наумович всегда ценил патетику театра, его архаику и понимал недозволенность победы ремесленничества над творчеством. Именно поэтому Фоменко знал цену псевдонимам «бывших», начиная с Качалова, Остужева, Кторова, Андровской, Мансуровой и Горюнова... (Разумеется, я ни в коей мере не ставлю скромного героя моего рассказа в этот ослепительный строй, да и никому туда соваться не советую.) Так вот: Фоменко, чувствуя театр исчезающий, предложил молодому артисту Либерману стать Любимцевым. Просто и ясно.

– Если Вашу фамилию перевести, «майн Либер Павел Евгеньевич», то получится: «Любимов», но Любимовых много, почти все они – бывшие Либерманы. А «Любимцев»... Такой фамилии нет, и для комика она – хорошая.

Возможно, Петр Наумович рассчитывал, что юное дарование будет в восторге от полета воображения талантливого режиссера, но сейчас, спустя почти двадцать пять лет, мне кажется, что Паша не очень-то все это заметил.

Потом были несколько первых лет работы в моей милой старой Комедии, где и я тогда был еще в числе «подающих надежды». Вот этот короткий период нас и познакомил.

Кажется, самое важное для артистов: вместе работать, уважать друг друга, видеть ошибки и подтексты отношений. А самое-самое главное (не только в театре, а в жизни... Я утверждаю, театр – не есть жизнь), так вот: самое-самое главное и трудное – довериться. Человечески.

...Премьера фоменковского «Леса» состоялась в июле 1978 года, в самом конце изнурительного и нескончаемого сезона. Почти на каждом спектакле во втором ряду партера на «приставушке» справа сидел молодой артист Любимцев, только что принятый в театр. Участников «Леса» это сначала удивляло и несколько раз­дражало, потом – даже привыкли. «Ну сидишь и сиди. Учись». Спектакль начинался с пролога, в котором выходили все персонажи комедии Островского, и у каждого была своя музыкальная шкатулка, своя мелодия-тема. Шкатулки эти несли в театр блокадные ленинградские старушки, прочитав в газете объявление о том, что Комедия купит эти механизмы, не сгоревшие в «буржуйках» во время войны. Несли не только шкатулки, но и зонтики, шляпки и митенки, горжетки и пожелтевшие фотокарточки...

И когда все мы (и я в роли Буланова) смотрели во время пролога в зал и не видели Пашу на приставном во втором ряду справа (а такие случаи бывали), кто-то из артистов, может быть, Владимир Викторович Усков, а может быть, Владимир Никитич Труханов, или Алексей Владимирович Савостьянов, или Исаак Михайлович Лурье, а может быть, и Елена Владимировна Юнгер или Вера Александровна Карпова, так вот: кто-то всегда тихо произносил: «Нашего мальчика сегодня нет». Вот такой «эпизод с придыханием», дающий точный знак отношения Паши Либермана-Любимцева к театру, к артистам, к профессии...

Потом были будни. Спектакль «Лес» стал исчезать, стареть и тускнеть...

Уже Паша играл в разных спектаклях разные роли, и чудо появления артиста со странной внешностью притормозилось. Ввелся он на несколько ролей в детских утренниках и еще оказался занят в непритязательных комедиях, которые сегодня мы шикарно называем «коммерческим бульваром».

...Самое занятное, что при лирически-нежном и робком отношении к театру он может быть артистом именно бульварным, «бродвейским». Эти слова я употребляю и весьма уважительно, и весьма негативно.

...О Пашиных ролях рассказываю немного, потому что их у него давно уже нет. Не знаю, скучает ли он по театру или, как и на возникновение псевдонима, не обращает на это внимания?.. Может быть, скучает, потому что театр – это трясина, которая засасывает и начинается совсем не с вешалки...

Эта возможная тоска по несыгранным ролям иногда проявляется так: Паша всю жизнь «распределяет роли» в классических (и не только) пьесах! В его бесконечных разговорах про театр он – «серьезно и подробно» – рассуждает о том, как неожиданно такой-то заслуженный сыграл бы то-то, а такая-то народная – то-то и то-то...

Я иногда сержусь на эти «лирические отступления» среди наших «фронтовых театральных будней», хотя и понимаю, что это он сам хотел бы сыграть многое из того, что так щедро дарит своим почти виртуальным коллегам. Эти «либермановские распределения» бывают иногда действительно неожиданно точными. Вот они и говорят нечто существенное об актерской одаренности.

...Если бы звезды сошлись...

Впрочем, тоска по ролям – это, конечно, лишь мгновения, так как во всем, что он делает, мой «сказочный персонаж» вполне состоялся.

...А тогда в Комедии положение его было скромным. Впрочем, скромным был и весь акимовский театр, а артисты в нем жили содержательно и были любимы. Вообще «вдохнуть акимовскую пыль» даже после Николая Павловича – это счастье! Сегодня имя Акимова окружено именами его учеников: Целкова, Тюльпанова, Шемякина (Николай Павлович учил художников; учеников-режиссеров он не оставил). Маленький штрих: зрительский буфет балкона, где хозяйкой была симпатичная и необъятная тетя Тася, расписал Шемякин по эскизам Николая Павловича Акимова, и до сих пор можно любоваться всеми этими рыцарями и странствующими менестрелями, поражаться дерзким сочетаниям красок – акимовско-шемякинских или шемякинско-акимовских...

Классический мастер театральных гримов Борис Васильевич Лобанов, начинавший при Николае Павловиче, когда-то мне сказал: «На фреске, изображающей средневекового шута, Миша Шемякин самого себя нарисовал...»

Я думаю, что Любимцев – типичный артист акимовской Комедии и при Николае Павловиче он непременно нашел бы в театре свою «каморку», как Лев Исаакович Лемке, как Исаак Михайлович Лурье, как Иван Андреевич Поляков, Калерия Григорьевна Землеглядова или Вера Петровна Богданова. Этих артистов Акимов ценил, хотя большие роли они получали редко.

Партнерствовал я с Пашей один раз – в спектакле по сказке В.Коростылева «Король Пиф-Паф, но не в этом дело». Он играл заглавную роль, хотя только Бог знает, в чем же там было дело... Я играл Принца Уа-Уа – роль не из пленительных. Как мы там играли? – он ли, я ли, Шестакова, Черезова, Марина Мальцева, Маша Кедрова, Витя Сухоруков...

Скорее всего, кто как мог.

Когда сегодня Паша Любимцев вспоминает этот спектакль, он говорит о подробности игры Татьяны Шестаковой и Марины Мальцевой, о том, что был «рад встрече с артистами Комедии, и о том, что его лысина «началась» именно на «Пиф-Пафе».

По ходу дела в сказке Коростылева короля Пиф-Пафа переодевали в женское платье (зачем, хоть убейте, не помню!). Паша превращался в барышню с усиками, напоминавшую красавиц Пиросмани, а под фату к затылку ему прикалывали косу, которую потом отрывали вместе с неким количеством его волос... Боря Лобанов на каждом «Пиф-Пафе» подхватывал Пашу за кулисами, чтобы мгновенно вкрутить ему в волосы резинку и прикрепить злосчастную косу. Прочно! – не свалилась бы раньше времени...

Здесь я не могу не отвлечься от нашего героя, не могу не рассказать чуть-чуть о гримерах Комедии. Этот цех был в театре самым акимовским! Валентина Васильевна Гусева, Боря Лобанов, очаровательная, сияющая и удивительно добрая Людочка Болыпунова делали свою работу талантливо и обожали артистов. Все они хранили в душе память и восхищение от акимовских эскизов гримов. То были не просто «гримы», но портреты персонажей; наклейки, подводки и прически раскрывали сценические характеры. Казалось, актеры могут уже ничего не играть! Колдовать над головами актеров Валентина Васильевна, Людочка и Борис Васильевич могли сутками, для них счастьем было изобретать гримы... В «Лесе» Боря зашпиливал мне всю голову заколками-невидимками, создавая «обскубанную» прическу Буланова, которая потом должна была стать шикарной шевелюрой, он оттопыривал мне уши, прилаживал усики и при этом «шелестел»: «Тут мы подмажем, тут подтянем, а тут подклеим...» Валентина Васильевна любила «бросить» фразу хрипловато и веско, например: «Если на парике волос мало, получится роскошная дамская прическа, а если много – будет какой-то кудель из овчины...» При этом она показала мне медно-красный парик Уваровой из «Физиков», который и вправду состоял из трех негустых прядей. Словом, гримерный цех Комедии – большая моя любовь. Но вернусь к «Пиф-Пафу».

Когда Любимцев в перерыве между утренним и дневным спектаклем («Пиф-Пафа» играли дважды каждое воскресенье и сыграли чуть ли не двести раз!) говорил: «Я скоро буду лысый, как коленка», – я ему не верил, считал, что это кокетство, но сегодня с грустью вижу, что он был прав: лысина действительно есть, немаленькая и довольно ранняя!

Успех и известность пришли к нему как-то совсем нежданно-негаданно – вместе с телепередачей «Путешествия натуралиста», и, честно говоря, не думаю, что ему стоит большого труда все то, чем он покоряет зрительскую аудиторию. Сравнительно недавно Паша навещал меня в больнице, и, видя, как его мгновенно узнают медсестры, больные и важные врачи-профессора, я с грустью думал о том, что трепетное отношение к актерской профессии и серьезный театральный труд артиста Любимцева почти никем не были отмечены и известности моему «сказочному персонажу» не принесли...

Писать о «Путешествиях натуралиста» я не буду, ибо о них много пишут другие, а сам Павел Евгеньевич с удовольствием раздает всем интервью – и в «7 дней», и в «8» тоже... Мне это не очень нравится. Ему же нравится, и он говорит, что, давая интервью, чувствует себя естественно.

Елена Владимировна Юнгер говорила, что прекрасно только то, что естественно... Так что я очень за Пашу рад, рассказывает он действительно интересно и ярко – видит, слышит и чувствует. В жизни – еще лучше, чем с телеэкрана.

Занимается он многим, и, видимо, ему всюду естественно. Заслуженный артист, доцент Щукинского училища, где к нему с пиететом относятся студенты и хотят с ним работать. Трудовая книжка Либермана-Любимцева уже двадцать лет находится в Московской государственной филармонии, где герой моего рассказа служит артистом-чтецом, имея в репертуаре семнадцать сольных программ.

Каких-нибудь лет двадцать-тридцать назад чтецкий жанр еще не выглядел «живым ископаемым», и имена выдающихся чтецов – Яхонтова, Ильинского, Журавлева, Кочаряна, Аксенова, Антона Шварца – говорили культурным людям очень многое, а сегодня имена Антонины Кузнецовой, Юрия Авшарова, Рафаэля Клейнера, Юрия Голышева, Виктора Татарского, Александры Ислентьевой и Павла Любимцева существуют очень камерно, ничего не меняя в невеселой нынешней общественно-культурной ситуации. Впрочем, имя Якова Михайловича Смоленского и сегодня заденет, взволнует, пристыдит любого, кто его знал и слышал. Сегодня, когда Паша делает чтецкие работы уже без участия своего учителя, он, я думаю, вписывает черты Смоленского в образ рабо­тающего с ним режиссера.

Мои заметки трудно подытожить, потому что дружбу и долгие годы общения итожить всегда трудно. О многом я не рассказал, не успел, не получилось.

А теперь – заключительный эпизод, связанный с «персонажем из английской сказки». Однажды Паша сообщил по телефону, что у меня появилась поклонница.

– Она слышала по радио «Бальзаминова» и потом так восторженно о Вас говорила... Я ей сказал, что давно Вас знаю, и она ужасно захотела с Вами поговорить по телефону и увидеться...

Елене Владимировне Шлейфер было тогда далеко за восемьдесят. Когда-то она была актрисой скромного положения в студии Завадского, в труппе Блюменталя и в Камерном театре у Таирова. Потом много лет вела театральную самодеятельность, а Пашу Либермана Елена Владимировна (совпадение имени-отчества с Юнгер меня очень взволновало!) готовила к поступлению в театральный вуз, «проходила с ним репертуар»...

Телефонных разговоров у нас с нею получилось довольно много, а вот встретиться не пришлось. Я никогда не видел Елену Владимировну Шлейфер. В этих беседах о всякой театральной всячине меня поразило богатство ее памяти. Она видела на сцене решительно всех и к каждому сохранила свое отношение – восторженно-пристрастное и принципиальное. Таировский театр Елена Владимировна всерьез не принимала, про Коонен говорила, что она была мастерицей завывать и всем молодым актрисам приказывала (!) приклеивать жуткие носы, чтобы они не выглядели хорошенькими. От таких высказываний старой актрисы я холодел, и они меня до сих пор смущают... Мейерхольда Елена Владимировна ценила, хотя и не была его поклонницей. Боготворила она Всеволода Александровича Блюменталь-Тамарина и даже намекала на мимолетно-страстный роман с последним великим гастролером. Трагический конец судьбы Блюменталя, оказавшегося во время войны у немцев и вступившего с нацистами в сотрудничество, мучил Елену Владимировну Шлейфер как личное горе, случившееся совсем недавно. Она все пыталась выяснить, как именно погиб ее кумир. Даже писала в архив НКВД.

Видела Елена Владимировна и Михаила Чехова, и Станиславского... Художественный театр был ее особенной любовью, она дружила с Топорковым, Верой Николаевной Поповой, Кторовым... Все эти ее рассказы я слушал без конца.

Но когда я услышал, что Елена Владимировна видела на сцене Вахтангова!..

– Елена Владимировна, как это возможно? Он же умер в 1922 году!
– Очень даже возможно. В 1920 году мне было одиннадцать лет, папа повел меня в Первую студию МХТ смотреть «Сверчок на печи», и Тэкльтона играл Вахтангов.
– И Вы помните, как он играл?!
– Нет, конечно, не помню. Но Евгения Богратионовича на сцене я видела.

Я не видел на сцене не только Вахтангова, Станиславского и Михаила Чехова, но и Кторова, Попову и Топоркова. Мне только посчастливилось беседовать с теми, кто их видел, и, в частности, со скромной актрисой Камерного театра Еленой Владимировной Шлейфер.

До последних месяцев ее жизни Паша Любимцев покупал Елене Владимировне морковь, капусту и сосиски, сильно занижая их стоимость, и бесконечно слушал, слушал и слушал телефонные монологи своей старой учительницы.

Величие Театра часто проявляется и в такой простой вещи, как способность слушать актрису, которой уже за девяносто.

Актрису, которая когда-то что-то необычайно важное тебе поведала...

«Человеческий голос»...

Вот, собственно, и все.

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены