Виктор Гвоздицкий: «Я не вернулся в город, я его открыл...»
Алла Михалева, «Культура» №47 (7455), 2-8 декабря 2004 года

Виктор Гвоздицкий, последние десять лет проработавший в МХТ, переехал в Петербург, где на Александринской сцене Валерий Фокин начал репетиции «Двойника» по Достоевскому. Петербург для актера – город не чужой. И хотя свою театральную карьеру Гвоздицкий начинал на сцене Рижского ТЮЗа в спектаклях Адольфа Шапиро и Николая Шейко, критики привыкли считать его театральной alma mater именно город на Неве. Приход Гвоздицкого на одну из старейших сцен России и новая работа с Валерием Фокиным, возглавляющим едва ли не самый радикальный театральный организм Москвы – Центр Мейерхольда и одновременно бывший императорский театр в Петербурге, не могут не вызвать интереса.

– Виктор Васильевич, не раз приходилось слышать о вашей приверженности театру с позолоченными ложами, пыльным запахом кулис и так далее. Вы работали практически со всеми ведущими режиссерами современного театра – Шапиро, Шейко, Додиным, Яновской, Фоменко, Товстоноговым, Виктюком, Левитиным, Гинкасом, Ереминым, Фокиным... Это все очень разные художники, подчас полярные, как все это совмещается в вашей творческой лаборатории?

– Думаю, что «лаборатории» попросту нет. Каждый раз приходится все начинать сначала. Актеры редко выбирают, выбирают их. Мне даже кажется, что и сцены выбирал не я, а они меня. А с детства действительно была любовь к старинному, многоярусному, обитому бархатом театру. Когда-то мне повезло, я работал в Театре комедии, который мне казался самым прекрасным в мире. Я до сих пор его люблю, восхищаюсь Акимовым... Но я никогда не думал, что буду работать в самом красивом театре мира – Александринском. Это не я так считаю. В разных мемуарах упоминается, что сам Росси считал Александринский театр своим самым совершенным творением. Так оно и есть. Когда ты стоишь на этой сцене и понимаешь, что ее глубина превосходит партер театра, это – фантастическое чувство. И когда самый тихий звук летит на пятый ярус, и когда осознаешь, кто в этом театре работал, это, конечно, ощущение космическое. А если говорить о современной режиссуре, с которой я работал, она ведь тоже вышла из этих больших театров. Большие театры – это как палка для балетных артистов, которая является основой профессии. Так и тут: можешь ты стоять на большой сцене, у «балетной палки», или не можешь. И артист, который успешно работает на «классической» сцене, уверяю вас, сможет работать и в авангардном театре. Другой вопрос: нужно ли ему там работать? Интересно ему это или не интересно?

– Существует точка зрения, что артиста делает репертуар. Только на московской сцене вы сыграли Эрика XIV Стриндберга и Хлестакова в Театре имени Пушкина, Порфирия Петровича в «Преступлении и наказании» и Парадоксалиста в «Записках из подполья» Достоевского в ТЮЗе, мольеровского Дон Жуана и цветаевского Казанову в «Эрмитаже», дважды – Подколесина в «Эрмитаже» и во МХАТе, Арбенина, Тузенбаха, Сирано де Бержерака – также на сцене Художественного театра. Всех ролей не перечесть.

– Конечно, роли формируют. Даже не роли, а литература, культура литературы, формирует звук, заложенный в слове. И как бы много ни шел Чехов на всех сценах мира, но когда он звучит на русском языке, когда существует его звук, это совершенно иное дело. Я совсем недавно проводил мастер-класс в Женеве. Там проходил очень крупный европейский симпозиум по Достоевскому. И мой мастер-класс был связан с Достоевским. Участвовали не только артисты, но и слависты, специалисты по Достоевскому. Им интересен не только писатель сам по себе, но и «русский разбор», анализ дискурса, как они говорят. И то, что наш театр теряет период, который называется простым словом «застольный», когда открываются огромные шлюзы в актерском существовании, в режиссерских поисках, очень обидно.

– Олег Николаевич Ефремов любил застольный период?

– Он очень долго и подробно репетировал «Трех сестер». Временами казалось, что застольный период длится бесконечно. Мы много и долго читали, потом долго говорили. Актерский ансамбль – выдающиеся, поразительные по масштабы артисты, а в разбор, в этот бесконечный разговор, «уходили» все. Только потом, когда уже спектакль пошел, стали прорастать посеянные за столом мысли, наблюдения, даже мелочи какие-то. Вообще десять мхатовских лет, десять лет с Ефремовым, – это, конечно, подарок судьбы. Счастье.

– Вы репетируете вторую роль, целиком и полностью завязанную на партнерстве, на «двойничестве». Первая «Арто и его Двойник» в Центре Мейерхольда и вот теперь «Двойник» Достоевского в Александринском театре.

– «Двойничество» в театре – тема необъятная и всегда исполненная тайны. Начинающим актером в Рижском ТЮЗе я наблюдал фантастические превращения уникального спектакля Николая Шейко по «Зеленой птичке» Карло Гоцци. Я играл птичку в клетке, которая была реинкарнацией прекрасного Принца – исполнял одновременно как бы две роли. Одна из любимейших работ – Тень в акимовской «Тени». Здесь тоже все очень и очень непросто: я не только злой двойник Ученого, но и артист, входящий в пространство, в котором когда-то Тенью был актер, всегда волновавший мое воображение, – великий Эраст Гарин. Особняком стоит Арбенин, конвоируемый своим Неизвестным двойником. Двойничество абсолютное, амбивалентное составляет сущность Сирано де Бержерака.

О «Двойнике» Достоевского я пока ничего сказать не могу, потому что мы только начинаем репетировать. А что касается первого двойника, которого мы делали с Валерием Фокиным, – «Арто и его Двойник», – то там все построено на этом. Вообще близкий контакт с партнером – не просто взаимодействие, это всегда раздвоение персонажа. Например, когда играешь на сцене любовь – это всегда раздвоение. Подлинное чувство на сцене – это всегда раздвоение.

– Достоевский в вашем творчестве судьбоносный автор. Вы встречаетесь с ним в работе пятый раз?

– У меня к нему очень сложное отношение. Я бы никогда сам не выбрал этого автора. Потому что для меня он очень спорная фигура, как человечески, так и по многим другим причинам. Но я не знаю, есть ли что-то интереснее, чем играть Достоевского. Потому что в нем – все, что меня волнует в искусстве: и подсознательный ряд, и загадка, и мука, и Бог, и черт.

– А кто «ваш» автор?

– В XIX веке – Лермонтов, в XX – Олеша и Платонов. Но с Платоновым встречался всего раз – записал «Епифанские шлюзы» на радио.

– Как вы относитесь к собственному возвращению в Петербург?

– Возвращение в Петербург, в котором я начинал когда-то, для меня очень важно. Ведь меня пригласил Валерий Фокин, режиссер, с которым мне интересно. Мною всегда двигал интерес к работе, к режиссеру и к материалу, которые посылает провидение. В Александринке репетиционная комната (я никогда прежде не бывал там за кулисами) находится прямо за квадригой коней, ее окно выходит как раз к хвостам этих лошадей. И каждый день видеть квадригу и знать, что Гоголь в соседней комнате начинал репетировать «Ревизора», – это, конечно, невероятно.

– «Двойник» – очень петербургская история.

– Петербургская и гоголевская. И она, безусловно, вышла из Гоголя. Из его ранних повестей. И для меня все, что в моей жизни сегодня происходит, очень связано с городом, в котором много пластов. Я сейчас живу на Пушкинской улице, которая выходит к мосту, к рынку, к Музею Достоевского. Эти места всегда были «зыбкими». Они словно бы слегка окутаны маревом. Как только сворачиваешь с Невского, который сегодня гремит и сверкает, как Бродвей, попадаешь в иное пространство. Вообще, центр Петербурга живет более яркой жизнью, чем Москва, особенно летом, когда в городе полно туристов, белые ночи, ярко одетые люди, счастливые лица. Как будто бы это какой-то курорт – Ницца или Пятая авеню. И вот сворачиваешь на Пушкинскую улицу, а там стоит памятник Пушкину. И примечателен он тем, что сохраняет пропорции поэта, он маленький. Я живу в доме номер 4, а через два дома доска: «Здесь жила Стрепетова». И когда я описывал Наташе Теняковой, где я поселился, она мне говорит: «Подожди-подожди, я же жила напротив». И каждый раз, когда я выхожу на улицу, я думаю: вот дом, где жила Наташа Тенякова, а дальше дом, где жила Стрепетова, а чуть дальше – дом, где жил Достоевский. А на бульваре, где стоит маленький Пушкин, которого все очень любят в Петербурге, полно художников, которые, как ни странно, ничего не рисуют, то ли они пьют пиво, «то ли так сидят».

– В Москву привел вас в свое время спектакль К.Гинкаса «Пушкин и Натали»...

– У меня много связано с этим спектаклем. Мы играли его в Доме актера. И так как это тогда было рядом со МХАТом, неожиданно пришел Ефремов, после окончания спектакля зашел за кулисы: «Ну, что ты собираешься делать?» Я говорю: «У меня «Стрела», я уезжаю». И уехал в Петербург, и еще долго работал в БДТ и в Комедии. И вот, когда я уже попал в Художественный театр, когда уже были сыграны «Маскарад» и «Три сестры», я спросил: «Олег Николаевич! Почему вы не позвали меня во МХАТ много лет назад, когда были на спектакле?» А он сказал: «Так я пришел тебе позвать. И спросил, что ты сейчас делаешь, а ты сказал, что у тебя «Стрела». Так что, правда, в Москву меня привел «Пушкин и Натали», потому что и Михаил Левитин его тоже тогда видел и пригласил меня в «Эрмитаж».

– Последняя ваша работа тоже Пушкин – в телеспектакле «Медная бабушка». Может быть, это тоже знак судьбы?

– Тут мне нужно благодарить и Зорина, и Козакова, который решился предложить мне такую роль после легендарного спектакля Художественного театра. Пьеса, конечно, фантастическая! А что касается каких-то знаков, то их можно считать таковыми, а можно и не считать. После одной из первых репетиций «Двойника» я вышел на Невский. На углу Малой Садовой есть антикварный магазин, который я всегда очень любил. Я туда вошел и купил бронзовую фигурку Пушкина, которую просто нельзя было не купить, такая она замечательная. И даже не подумал, что это был день рождения Пушкина (просто забыл), что я вернулся в город, где начинался мой спектакль «Пушкин и Натали», что уже по TV идет «Медная бабушка» и что я живу на Пушкинской улице.

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены