Спектакль «Пушкин и Натали»
Дворец Искусств ЛВТО, 1979 год

Мой Пушкин и его Тень
Наталья Казьмина, «Театр» №7, 1985 год

Такого Пушкина в театре, пожалуй, не было: ни костюма, ни грима, ни сходства, ни намека на «африканского самовола», «курчавого мага». Более того, с первых минут – какое-то здешнее, насмешливое сомнение над традицией, что освящена «свидетельствами современников». Спектакль Камы Гинкаса «Пушкин и Натали» начинался с того, что Виктор Гвоздицкий читал эти истлевшие листки «свидетельств». Сначала со вниманием, честно пытаясь вообразить, вочеловечить облик поэта. Потом – со все возрастающим недоумением. Он надевал бакенбарды, ставил ноги – носками внутрь («свидетельство современников» – то и дело повторял изумленно), менял положение рук, головы, выражение глаз, лица, приседал, пытаясь примерить рост поэта. Но перед нами возникал... урод, не гений?! Свидетельства капризно противоречили друг другу, а в следовании им всем истина не рождалась. Тогда, озлившись, отбросив в сторону документ, актер настаивал на своем Пушкине, вот таком – без грима, без сходства. Он просто брал в руки, «в голос» пушкинские письма (композиция Гинкаса состояла из писем периода сватовства к Наталье Гончаровой) – и вас посещал сладостный, театральный обман: уже минуту спустя казалось, актер становился с Пушкиным схож – и темпераментом, и характером, и лицом.

Загадочно поскрипывала под его пальцами шкатулка, дрожал в руках извлеченный оттуда увядший венок невесты, мелок чертил на грифельной доске слово «щастье», и хвостик последнего пушкинского «е» задумчиво повисал в воздухе. В который раз зажженная свеча то падала, то гасла – плохой знак, отмечал актер, и чувство трагического предчувствия судьбы не покидало его Пушкина, переполняло нас, висело в атмосфере спектакля, как грозовая туча, напоминая цветаевское, провидческое: «Женитьба его так же гениальна, как его жизнь и смерть»...

Пушкиноведы спектакль признали, но зрительный зал разделился яростно. Спектаклю не могли простить, на мой взгляд, именно его нетрадиционных достоинств: чрезвычайно личного отношения к Пушкину, который в исполнении В.Гвоздицкого был так похож на легкомысленного гения Моцарта; интонации, живой и современной, не аранжированной эпохой и «мебелями», а воссоздаваемой все тем же актером, у которого вкус к слову безупречный. Он ощущает его, осязает и подает как запретное откровение. Спектакль «Пушкин и Натали» был бесспорным в одном – в праве актера и режиссера говорить о «своем» Пушкине.

«На игру» Гвоздицкого можно было ходить много раз – спектакль Ленинградской филармонии каждый раз был иным. Он путешествовал по городам и весям, игрался на разных площадках, актер научился включать в него все вокруг: сегодняшний интерьер, симпатичного или, напротив, мало симпатичного зрителя в первом ряду, посторонние шумы и накладки, собственное – тоже сегодняшнее – настроение. Последовательность чтения писем если и менялась, то несущественно. Не усекался объем связей поэта с миром: в круговорот «гениальной женитьбы» вовлекались все – От Неизвестной до Бенкендорфа. Не менялся способ существования актера в роли, сложно сочетавший просто чтение с вживанием в образ, игрой, но это были каждый раз иные импровизации на тему. Это мог быть спектакль о любви, о мутящей рассудок чувственности к неизвестной, об остывшей страсти к Хитрово, о предопределенности чувства к Наталье Гончаровой, что «сердце Пушкина теребила в руках», об успокоении и хладости, с какой он сам ценил свою попытку быть, как все («Мне за тридцать лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся – я поступаю как люди и, вероятно, не буду в том раскаиваться. К тому же я женюсь без упое­ния, без ребяческого очарования...»). Это мог быть спектакль об одиночестве, о социально униженном гении, об изгое, что ощущал цвет кожи как мету избранности, спектакль об уродстве, которое страшно мучило Пушкина только рядом с ангелом Натальей Николаевной и которое он стремился преодолеть. Это мог быть спектакль о смерти, предчувствии конца, об участи поэтов в старой России, о лицеистах, чья дружба одна превыше любви. Это мог быть – и всегда был – спектакль о таланте («Годунова» разрешили!!!» – до сих пор стоит в ушах эта фраза, произнесенная ликующим шепотом).

Кстати, этот Пушкин не сочинял в спектакле ни строчки. В спектакле вообще почти не упоминалось о поэзии: как-то сознательно бегло – о Болдинской осени, о запрещении «Бориса Годунова», о сожжении X главы «Евгения

Онегина», в стиле небрежных пушкинских писем об этом. Но спектакль был напоен поэзией, обуреваем присутствием сильной, талантливой личности. Слова о Болдинской осени, «моем любимом времени года» звучали в устах Гвоздицкого – Поэта насмешливо. Но насмешливо по отношению к тем, кто заговорил, замусолил эти слова. А режиссер, отметая банальные интонации, из сопоставления нескольких фактов извлекал поразительный эффект. В то самое любимое время года решалась пушкинская судьба, глодала его ревнивая любовь к Гончаровой, съедало неутоленное стремление к предмету любви своей через 14 холерных карантинов. Он затрачивал адское количество сил, чтобы выбраться к Гончаровым, его не пускали, его возвращали. Простое стечение обстоятельств приобретало в спектакле символический смысл. А пока он писал, писал, писал, стараясь избыть нетерпение, скрасить вынужденное бездействие, с небрежностью гения создавая свои лучшие произведения.

Спектакль «Пушкин и Натали» рассказал о Пушкине пронзительно-лично, сформулировал принципиально новый стиль «эпистолярного» спектакля, представил нам очень талантливого актера. (…)

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены