Спектакль «Тень»
Театр Комедии, 1984 год

Сказка ложь, но...
Александра Тучинская, «Театральная жизнь» №6, 1985 год

В Ленинградском театре комедии пьеса Евгения Шварца «Тень» ставилась дважды: в сороковом и в шестидесятом годах. Две редакции этого знаменитого спектакля Н. Акимова на разных этапах творчества выдающегося художника и режиссера знаменовали постоянство эстетической и социально-нравственной программы его театра. Театра, где конкретнейшие реалии современности растворялись в абстракции философской притчи, где поэтическая фантазия обнажалась в приемах острой эксцентриады, где изощренная живописно-графическая структура пространства определяла метафорическую двуплановость мизансцен и гротесково-подчеркнутую пластику актеров.

Несколько актерских поколений прошли через этот спектакль, обраставший традициями школы. В нем играли Э. Гарин, Е. Юнгер, Б. Тенин, Л. Сухаревская, И. Гошева, П. Суханов, позднее Г. Воропаев, Л. Милиндер, В. Карпова и другие известные актеры труппы Акимова. Возобновляя «Тень» на своей сцене, Театр комедии ставил перед собой задачу открыть в традициях живой импульс сегодняшнего нового движения. Задача благородная и вполне актуальная.

Но для ее решения слишком скромным и простым казался тот путь благоговейной музейности, который выбрали режиссер возобновления Ю. Аксенов и художник М. Азизян. Такой путь был неинтересен самому Акимову, который через 20 лет после премьеры «Тени» вновь ставил в своем театре эту пьесу. Тогда, в шестидесятом году, он писал: «Мы не стремимся восстановить копию прежнего спектакля, ибо в искусстве слепое повторение ничего не дает...».

Декоративно-аллегорические пространственные картины Акимова были итогом сложного творческого процесса, итогом многообразных впечатлений жизни и искусства, переплавленных в неповторимо-индивидуальный стиль автора. Вне этого процесса добросовестная реконструкция неизбежно привела к стилистическому архаизму. Между тем, как самый стиль мог бы дать оригинальный сюжет всему спектаклю, но такой спектакль нужно было бы заново сочинить, а пьесу Е. Шварца заново прочесть.

Конфликт задуманного им спектакля Акимов определил как «столкновение творческого начала с паразитическим, созидающего с гниющим, живого с мертвым или, как говорит на своем языке Шварц, человека с тенью».

Мастера театра волновала проблема обновляющего движения жизни и искусства и мертвящих тормозов. Этого неостановимого движения. Механизм затора Акимов хотел вскрыть с тщательностью исследователя и разрушить сарказмом обличающего художника. Поэтому персонажи, олицетворяющие этот механизм в его спектакле, были зловеще укрупнены.

Гротескные маски, созданные Акимовым, в спектакле Ю. Аксенова смягчены красками характерности. Министр финансов (М. Светин) капризен то ли как раскормленный бэби, то ли как распадающийся рамоли; дремучий Пьетро-Людоед (В.Захаров), он же хозяин гостиницы, он же оценщик в городском ломбарде, а впоследствии начальник королевской стражи – изощренный уголовник; журналист Цезарь Борджиа (В. Никитенко) – ласковый ищейка, галантерейный хам.

Закономерный парадокс нынешней постановки заключается в том, что к замыслу авторов «Тени» наиболее приблизились те актеры, которые создали новый, вне легенд и преданий, характер, свой особый пластический рисунок. Те, кто, говоря словами поэта, умеет «не отступаться от лица».

Это горестно-надменная юная принцесса А.Неволиной с отчаянно-скептическим тоном речи, торопливой жаждой веры в глазах. Первый диалог принцессы и ученого тонко и лирично воплощен в движении: стремительные поры вы надежды чередуются с тоскливыми ожиданиями – так создается импульсивно-тревожный ритм почти балетной пластики. Жаль, что в двух последующих актах этот ритм затухает.

Агрессивно, броско внедряется в действие певица Юлия-Джули – О. Чайникова. Заученная шумная развязность модной дивы, невозмутимое программное себялюбие и пестрая раскраска – надежные заслоны от тревог любви, сострадания и прочих до конца еще не изжитых в ней «атавизмов» человеческой природы, таких же, как честность и верность. Это сыграно несколько концертно, на грани пародии.

И главная удача спектакля – роль Тени в виртуозном исполнении В.Гвоздицкого. Именно в этой наиболее самостоятельной и яркой актерской работе открывается неожиданный, смелый и очень современный смысл пьесы.

Старинная сказка о человеке, которого оставила – и предала – собственная тень, у Шварца развернута в трагикомическую историю бесславного умирания талантливого Ученого на фоне головокружительной карьеры его Тени, достигшей вершины власти. Правда, в финале Ученый воскрешен с помощью живой воды и отправляется в некий непрочерченный путь. Фантастическая коллизия, взятая у немецкого романтика А. Шамиссо и датского сказочника Г.-Х. Андерсена, в пьесе советского драматурга расцветилась пестрыми красками гоголевского гротеска: предприимчивость коронованной Тени явственно перекликается со стремительной прытью Носа, освободившегося от своего хозяина и ставшего вельможей.

Гоголевский сплав чудесного с обыденным, лирики с сатирой естественно соединились в оригинальной и точной игре В.Гвоздицкого. Артист ведет роль на тонкой грани между абстракцией поэтического обобщения и психологической конкретностью. Уже первое появление этой Тени впечатляет лаконичной образ­ностью рисунка. Тень, отделившаяся от Ученого и посланная им вслед принцессе, на секунду окажется в проеме портьеры на ее балконе: искривленный рот на бледном лице, острый угол колена, щегольски откинутый в руке цилиндр – иронический поклон-прощание. Это вольная и изящная изобразительная цитата: перед вами зловещий денди, оживший темный силуэт с акимовских плакатов.

Дальнейшие преобразования Тени в человека – в «настоящего человека», что на лексиконе Юлии Джули обозначает властного человека, – совершаются с безошибочной точностью нацеленного движения, в ритме завораживающего фатального танца, где сменяются партнеры, но неизменно ведет изысканная и цепкая фигура Тени – Гвоздицкого.

Вот он в костюме лакея, новый слуга на встрече министров. Но поклон его глубже и стремительнее, чем привычный поклон Мажордома-наставника. Его приниженность выделяется, и, прежде чем стушеваться, он просверлит собою в пространстве невидимый, но неизбежный лабиринт линий – сеть, которой будут опутаны и министры, боящиеся перемен, и принцесса, перемен жаждущая, и подручные людоеды, и влюбленный альтруист-Ученый. Тень вовсе не притворяется тем, кого хотят в ней видеть.

Меняются оболочки: фрак, мундир, королевская мантия, но неизменна не подвижная мертвая маска Тени. Кстати, сложный грим с темным, синеватым тоном, с оперными блестками, вовсе не необходим актеру – образ: ты более пронзителен в безликом пятне засвеченного негатива, чем в изощренном сумраке силуэта.

У Гвоздицкого Тень обрела и совершенно непредвиденную лирическую сущность. Эта Тень любит своего хозяина, не может без него жить и не прощает Ученому этой своей слабости. В пластике Тени-Гвоздицкого нет: зеркальных повторов, они как бы прерваны мучительным усилием воли. Это подобие, отшатнувшееся от натуры и разбитое силой притяжения.

Вот Тень распростерлась у подножия трона, смакуя свое унижение, вот уже вознеслась на ступенях могущества, оставив Ученого далеко внизу. Почему бы ему, Человеку, не стать тенью Тени, которая вырвалась в «настоящие люди», – ведь ему, настоящему, все равно не пробиться одному, а копии спокойнее, когда оригинал под рукой, всегда можно и спрятать подальше, и свериться при необходимости. В игре Гвоздицкого сплав корыстной расчетливости – отталкивания – инстинктивной нежности – притяжения. Тень Гвоздицкого не отражает движений Ученого, но на изломе собственного ритма притягивается ими, как магнитом.

К сожалению, в этот контрапункт движений никак не включается исполнитель роли Ученого. И. Арсеньев оставил своего героя в пределах добро душно-рассеянных забот, лишив его драматического характера. Не вера в свое творческое предназначение, но неиссякаемая инфантильность делает этого Ученого неуязвимым перед бесчинствами Тени. Похоже, что особых тревог не принесла ему даже временная смерть. Так, шея побаливает – все-таки обезглавили.

Зато Тень Гвоздицкого остро осознает свое крушение. Тень теряет голову – эффектная сцена акимовского гиньоля: скатывающаяся по ступеням мертвая голова, обезглавленный труп на троне. А после воскрешения нас притягивает пригвожденная к трону фигура, мучительные корчи уже не властной ни над собою, ни над кем Тени...

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены