Спектакль «Сонечка и Казанова»
Театр «Эрмитаж», 1996 год

Рано еще – не жечь?
Ольга Горгома, «Сегодня», 13 сентября 1996 года

«Сонечка и Казанова» Марины Цветаевой. Сценарий и постановка Михаила Левитина. Сценография Давида Боровского. Художник по костюмам Светлана Калинина. Композитор Владимир Дашкевич. Театр «Эрмитаж»

Сонечка (Ирина Богданова) – легкая, быстрая, угловатая, как подросток, чуть экзальтированная в своей любви и нестыдливой восторженности – и романтически загадочная, утопающая в пышных складках шелков, на каждый жест-взмах отвечающих бесшумной мягкой волной. Ускользающая и реальная. Голос, то напряженно высокий, то срывающийся на теплую хрипотцу. Сонечка – Генриетта, Сонечка – Франциска. Сонечка благодарной и щедрой любви М. Ц.

Все написанное Цветаевой автобиографично по сути. За каждой строкой факт, событие, отношение, переживание, проживание, – не отраженный, а преображенный. «Я», сотворяющее собственную реальность и требующее воспринимать себя в нерасторжимом единстве с контекстом. Фрагменты «Повести о Сонечке», стихи из цикла, ей посвященного, сцены из пьес, в которых она могла бы играть – все, из чего (и как) складывается спектакль, обусловлено и оправдано не жанром, не эпохой, не реальным лицом (лицами), а цельностью творческого «я». Все учтено, выверено через М. Ц. и через наше чуть смягченное отстраненностью, но сочувственное отношение – в форме ее, М. Ц., физического присутствия в спектакле: мама девочки Али (Ирина Качуро). Светловолосая женщина с замкнутым, суровым лицом, жестким отчужденным взглядом. Прямота в стане от привычки к постоянному сопротивлению. Реальная и наиболее приемлемая для нас, земная ипостась поэта. Лишь на несколько минут – знак, напоминание, – она становится Франциской, сменив земную кабалу на свободу «прозрения в незнании».

В пространственной дистанции между актерами в зрительном зале, освобожденном от кресел, и зрителями, занимающими сцену, в ракурсе чуть свысока – взгляд в ирреальность прошлого, в мнимую слитность эпох, в их свободные наплывы: свобода от власти времени, на которое М.Ц. смотрела свысока. Легкие, светлые тенты летнего кафе – уют минутного привала; посетители меняются непрерывно и незаметно, как и столетия. Скоротечность мгновения, уравновешенная ощущением вневременности. И моментами контрастная яркость костюмов – обетованный XVIII век, где пышность одежд сочетается с возвышенностью чувств.

В романтическом предвосхищении и трагической неизбежности потери каждому отдано свое по сути и праву. Сонечке – пьедестал цветаевской любви и несыгранных ролей. Усталому Стаховичу (Виктор Гвоздицкий) – авантюрная яркость судьбы Казановы с ее (по М. Ц.) взлетами высокой страсти и одиночеством мудрой, ироничной старости, признанием поверх легенд и сплетен в душе ребенка и благо родный, высокий уход в никуда – в иной век, в вечность. Уход, ми нующий грубую, как весь XX век, петлю. М. Ц. – мир ее реальности, воссозданный и довоплощенный. Осталась страстность авторской интонации, но не как способ осмысления и отношения, а как характерный знак, эмоциональный оттенок, не искажающий портретных черт. В спектакле состоялось не раскрытие или утверждение Цветаевой как драматурга, а акт бережного и тонкого приживления ее к общекультурному сознанию, свободному от субъективности и болезненности частного толкования: Требование, ставшее сегодня естественным и органичным условием понимания М. Ц., – форма исторического воздания должного. Ведь и она воздавала не бывшему (кому или чему-то), а долженствующему быть.

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены