Спектакль «Венецианский антиквар»
МХТ им. Чехова, 2001 год

Финита ля комедия
Григорий Заславский, «Независимая газета», 17 января 2001 года

Комедия Карло Гольдони в итальянской действительности называется «Семья антиквария, или Свекровь и невестка». На афише МХАТа имени Чехова другое название – «Венецианский антиквар». Спектакль Николая Шейко, конечно же, должен был как-то обойти в названии то, что как будто совершенно лишает историю поэзии. Свекровь, невестка – слова не из его словаря. Для Шейко быт не может быть выражен в таких вот непоэтических подробностях, быт – такая же игра, изящно исполненный реестр милых вещиц, годный для любования, а значит, к делу, то есть к практическому использованию не приспособленных. «Блаженный остров», «Маскарад», «Сон в летнюю ночь» и вот теперь «Венецианский антиквар», – вот ряд, родной ему, его эскапизму, отчего спектакли Шейко в репертуаре МХАТа держатся чуть особняком. Немного чужие по манере, но, может быть, в первую очередь – по особой интонации, хотя Шейко не бывает важен какой-то один-единственный голос, всегда – голоса, даже избыток многоголосия.

В «Венецианском антикваре», которого в Венеции впервые представили в карнавал 1750 года, а в России до сих пор вроде бы и не ставили (перевод с итальянского выполнен Евгением Ратинером и Николаем Шейко), есть все, что мило режиссеру: любимая им Венеция, любимые им маски, дорогая его сердцу поэзия старины. Куда уж стариннее, если главный герой – антиквар?! Радость этой находки, возможно, заслонило отсутствие в пьесе многих других достоинств.

В «Венецианском антикваре», если с драматургических высот спуститься на театральные подмостки, играют любимые Шейко актеры – Виктор Гвоздицкий и Вячеслав Невинный. Вероятно, и другие им любимы, но эти двое, как говорится, любимее, а из них двоих Гвоздицкий может быть назван «альтер эго» режиссера.

Вышло очень красиво. Костюмы, огромные кости и целые скелеты из «лавки древностей» графа Ансельмо, незадачливого антиквара, маленькая Венеция, которая затаилась за спинами героев и их слуг (художник – Валерий Левенталь), – все радует. Прелестный Труффальдино, слуга сцены (А. Нестеренко), одним усилием маленького жезла раздвигает тяжелый занавес Художественного театра, за которым – немая сцена: в танцевальных позах замерли все действующие лица, уже готовые к своим итальянским ссорам и спорам. И вдалеке – готовая их примирить и единственная, которая может их примирить, – Венеция... Венеция, средоточие театрального и литературного «хлама», которая в интерпретации Шейко опосредована любовью к великому «мертвому городу» Кузмина, Сомова, других символистов, других мирискусников, такого далекого начала прошлого века…

Гвоздицкий – идеальный актер такого театра. «Медаль! Подлинный Пизанелло! И всего четыре цехина», – не говорит, а вытанцовывает он слово за слово, и каждое в его устах будто бы выскакивает на сцену и уже принуждено к игре, становясь то стихотворением, то заклинанием. «Это же дешевле пареной репы!» – интонации лишены естества. Театральность жеста, выверенность каждой подачи, причудливость взгляда и ассиметричного прищура.

Гвоздицкий, который, кажется, единственный, кто маску в этом спектакле ни разу не надевает, маску играет. Это – дистанция, которая установилась между ним и Ансельмо, и которая не мешает ему оставаться самим собой. И это – обычная для Гвоздицкого манера игры – не психологического театра. Умение работать в маске – заслуга Эдуарда Чекмазова, который играет Бригеллу, и Валерия Трошина в роли Арлекина.

Вячеслав Невинный (Панталоне деи Бизоньози) – как будто заходит сюда из другого театра, где масок нет и не может быть. «Плевать… в тетрадь!» – с чувством выговаривает он то и дело, и зал откликается смехом. Он играет совершенно в другой манере. И, конечно, тоже хорошо. И смешно. И ради пущего озорства, например, на каждом спектакле он читает новую частушку, кажется, русскую, но которую он с успехом выдает за греческую. (И всячески импровизирует и шалит, что позволено ему режиссером и самим Гольдони.)

Трудно было предположить, что Татьяна Лаврова, много лет не получавшая новых ролей, находится в такой замечательной актерской форме. В роли графини Изабеллы она утонченно груба. Но скандальность, вызванная внезапным конфликтом с невесткой, проигрывает жеманству. Желание нравиться и еще хоть минуточку побыть первой красавицей, не замечать наступающего на пятки старшего возраста, побеждает все. Она и смешна, и обаятельна. Как обаятельна, и смешна Смеральдина ( Нина Килимник), служанка – двигатель интриги. И Вячеслав Невинный-младший, чаще многих других «попадающий в такт», умело справляющийся с теми легкомысленными «подачами», которыми режиссер наводнил спектакль и которые при чуть большем педалировании зазвучат как банальность и пошлость.

Но сцепления нет в игре. Нет легкости, без которой так трудно сыграть Гольдони. Платформы ездят скоро, увозя со сцены очередную антикварную кость, чтобы ей на смену вывезти диван с возлежащей на нем графиней Изабеллой (Татьяна Лаврова). Актеры говорят медленно. Во втором акте, где долго не может состояться примирение сторон (то есть, именно свекрови и невестки, вступивших в схватку за первые роли), кажется – чуть-чуть быстрее, и все бы выглядело иначе, лучше. Когда надо бы носиться колбасой, никто не спешит уйти со сцены. Изящной игре мешают неотесанные, бедные голоса актеров, тем более заметные на фоне трепетаний и переходов Гвоздицкого.

Короче говоря, на каждый плюс найдется в спектакле свой минус. Переходы на итальянский в те моменты, когда беседующие переходят на личности (так при советской власти одни переходили на французский, другие – на идиш, чтобы объясниться без посторонних), кажутся неумеренно долгими. Итог, то есть спектакль, судя по всему, расходится с замыслом. С режиссерским замыслом и с тем поэтическим замыслом, о существовании которого тоже можно подозревать. Может быть, сегодняшний МХАТ вовсе не приспособлен для изящной игры, невозможной без легкого к ней отношения, для такого озорства, даже хулиганства, не обремененного бытом, наоборот, бегущего от быта и по сюжету, и в исполнении. Спасающегося от быта в карнавале, от поденщины – в праздничном забытьи.

Им предложили стать на время гондольерами, и повиражировать по венецианским каналам. А они – почти все – бурлаки. И не на венецинаских каналах, а на знакомых просторах Волги. Так, наверное, легче, да и неторопливее. В этом смысле затея Шейко изначально была обречена.

Искусен замысел – этакая табакерочка, изящная безделушка с озорным орнаментом (что соответствует и размеру конфликта), сочиненная сентиментальным знатоком, который переживает ускользание времени не менее драматично, чем венецианцы – последний свой карнавал. Но в одних случаях исполнители не так искусны, как сочинивший их автор-режиссер. В других – не хватает какого-то «подстегивающего» трюка, что для «изящной безделушки» – заметный изъян. Там, где, кажется, режиссер не дожал, тяжелая поступь реалистической манеры отменяет вдруг наметившееся легкомыслие.

Примиряет финал – карнавал, ради которого, кто знает, может быть, и задумывался весь спектакль… Гондола с гондольером – Труффальдино. Венеция, до того неподвижная, вдруг приходит в движение, кружатся дома, и мосты, и сами люди в масках, изготовленных настоящими венецианскими художниками Каролиной Виченте и Карлосом Брассеко.

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены