Спектакль «Венецианский антиквар»
МХТ им. Чехова, 2001 год

Гольдони в Камергерском
Юрий Фридштейн, «Экран и Сцена» №16, май 2001 года

Перед началом спектакля, на авансцене, грациозный Труффальдино (А. Нестеренко) коснется волшебным жезлом знаменитой «чайки» на мхатовском занавесе, и он откроется. Нам ненавязчиво напомнят, что действие все же происходит в Камергерском проезде. Спектакль изящен, кокетлив, капризен, подчас отменно эпатажен, истинно театрален, он словно бы приподнят над бытом и реальностью – несмотря на то, что коллизии пьесы, в отличие от «романтического» Гоцци, у «реалиста» Гольдони, казалось бы, более чем конкретны. Но вовсе не в них дело. И от бесконечных, иногда чрезмерно утомительно-подробных, достаточно привычных и традиционных свар свекрови и невестки, обеих – со служанкой, препирательств местных дамских угодников (по-венециански, чичисбеев) и прочих, вполне по­вседневных дел и проделок, внимание, и чем дальше, тем все больше и больше, переключается на центрального героя пьесы, на самого «венецианского антиквара», на графа Ансельмо. На Виктора Гвоздицкого.

Пьеса Гольдони в окончательной редакции носила название «Семья антиквария, или Свекровь и невестка»: от первоначального «Антикварий» Гольдони отказался: «...опасаясь, что распря между женой протагониста и ее невесткой может раздвоить интерес, я дал комедии такое заглавие, которое обнимает сразу всех действующих лиц...». Замыслив сосредоточить «интерес» именно на фигуре «протагониста», режиссер спектакля (и, совместно с Е.Л. Ратинером, автором перевода) Николай Шейко дает своему спектаклю название «Венецианский антиквар».

Хотя поначалу ничто, кажется, такой сосредоточенности не предвещает, и ощущение от спектакля на протяжении всего первого акта – невероятная легкость и головокружительная беспроблемность, словно бы его создатели поставили целью никоим образом не обременять нас никакими проблемами или, упаси бог, проклятыми вопросами – не считая, разумеется, разборок (слово это рука уже выводит сама) между свекровью и невесткой, но никто явно не предполагает, что кому-то может прийти в голову мысль вникать в них слишком вдумчиво.

Радостно видеть наконец-то в новой роли Татьяну Лаврову (графиня Изабелла), радостно оттого, что обаяние, очарование, шарм, кокетство, игривость, сверкание глаз, прелестная ироничность, грация – все при ней, и она с наслаждением купается в этой беззаботно-театральной стихии. Обаятельный, как всегда неотразимый толстяк Вячеслав Невинный-старший в роли купца Панталоне и, что приятно, не менее обаятельный Вячеслав Невинный-младший, очень серьезно играющий не слишком далекого кавалера дель Боско; игривая, коварная и корыстная Смеральдина, становящаяся жертвой собственных интриг, сама себя в них запутавшая (Нина Килимник), и традиционно хитроумные (впрочем, в меру) плуты Бригелла и Арлекин (молодые мхатовцы Эдуард Чекмазов и Валерий Трошин), и, наконец, сами молодые герои: граф Джачинто и его жена Дораличе (еще более юные Павел Ващилин и Татьяна Исаева). Все очень симпатично и забавно, и с истинным комизмом или, напротив, серьезностью разыграно. Но, как уже было сказано, спектакль, поставленный Николаем Шейко, – не про них. Виктор Гвоздицкий – актер особого дара и особого, отдельного сценического существования – и здесь, как и в ефремовском «Сирано», он играет свой спектакль. Играет человека, по-видимости, невероятного, почти патологического эгоиста, на которого, однако, не возможно сердиться, столь эгоизм этот, эта сосредоточенность на себе, точнее, на собственных вполне бредовых иллюзиях и мечтах, – законченны и абсолютны. Герой Гвоздицкого живет в собственном мире и счастлив в нем, как ребенок. Ну ведь невозможно же сердиться на ребенка, если ему так нравится игрушка, что кроме нее он неспособен ничего иного ни видеть, ни слышать. Этот смешной, трогательный человечек, в своем собственном доме словно даже не хозяин, а гость (или приживал), почему-то вообразил себя знатоком антиквариата. Ну, мания у него такая, или греза, или мечта, или сон – все, что хотите. Ничего не понимающий в этих своих «антиках», он сам – не антикварий, а именно «антик»: единственный по-настоящему, ценный, экспонат своего призрачного музея. Редкостный, уникальный, таких не бывает. Наивный, печальный, грустный маленький седой ребенок, он и сидит как-то по-ребячьи, и сердится очень смешно и бранится в высшей степени неубедительно. И только, когда уже почти в финале он закричит «Я не идиот!», – о, вот здесь Гольдони (во всяком случае, тот, что привычно ассоциируется с комизмом и трюкачеством) отступает вовсе, и на сцену неслышно и незримо вступают совсем другие авторы и другие ассоциации. Потому что у героя Гвоздицкого отняли мечту и подсунули вместо нее некий среднеарифметический здравый смысл. Несомненно, по логике элементарной, привычной и житейской, смысл куда более правильный, – но ему-то вовсе не нужный, чуждый, враждебный, для него это хуже, чем, если бы посадили в тюрьму. Или убили.

А в самом уже финале на этой восхитительной сцене, придуманной кудесником Валерием Левенталем, с дивной панорамой Венеции, с дворцами и соборами, со всеми немыслимыми красотами, лагунами, гондолами и так далее, и так далее, на этой сцене, посреди разудало-бесшабашного карнавала, наверняка очень похожего на тот, 1750 года, в настоящей Венеции происходивший, когда пьеса Гольдони была впервые явлена публике, – среди всех этих масок, и веселья, и огней, вдруг – неожиданно ли? – возникнет маска смерти. И праздничный город на заднике вдруг исчезнет, как исчезают равно Москва и Ершалаим в финале булгаковского романа.

И смешной гольдониевский антикварий почудится вдруг романтическим мастером, и совсем другая тогда сочинится в воображении, подсказанном авторами спектакля, история. И вспомнится – неожиданно ли? – финал «Трех сестер», когда со сцены медленно, но неуклонно, уезжал уютный Дом, оставляя вместо себя – беспредельную пустоту жизни и смерти. И еще финал недавно сыгранного поминального ефремовского «Сирано де Бержерака», с Гвоздицким-Сирано, торжественно и обреченно, среди также внезапно опустевшей сцены, отбывающим в иные сферы и иные миры. Случайны ли эти ассоциации, произвольны ли? Бог ведает, но они были, это точно. Они случились в разгаре спектакля, поначалу, казалось, ничего такого не предполагавшего и не обещавшего.

Начиная свои «венецианско-московские» заметки, я сказал о том, что не стану пытаться устанавливать некую общность там, где, быть может, ее и нет. Не стану делать этого и в конце заметок, а если у гипотетического читателя такие мысли все же возникнут, – что ж, буду рад.

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены