К 50-летию Виктора Гвоздицкого
2002 год

Артист и его двойник
Ирина Алпатова, «Культура», 19 сентября 2002 года

У них одно имя на двоих – Виктор Гвоздицкий. Впрочем, первый, меняя маски и обличья, зовется всегда по-разному. Может представиться как Сирано де Бержерак или барон Тузенбах, Арбенин или Подколесин, Казанова или Дон Жуан. При этом полные тезки – абсолютно разные существа. Артист лишен всяческих комплексов, смел, раскован и открыт. Двойник не слишком общителен, застегнут на все пуговицы и демонстративно держит дистанцию со всеми, не вхожими в его личный «круг». Вещь в себе, человек в футляре…

Во время гастрольной поездки чеховского МХАТа в Нью-Йорк в 1998 году мы жили в одном отеле и как на грех каждый день встречались в лифте. Безукоризненно вежливое «Здравствуйте» и неосознанно-демонстративный шаг в сторону. В маленьком пространстве лифта тут же возникала строгая пограничная линия, переступить которую можно было и не пытаться. А потому журналисты обожают Гвоздицкого-артиста и не часто стремятся к личным контактам с двойником. Всем известно, что интервью он не дает никому и никогда, исключения крайне редки. Да и не такой уж он лакомый кусочек для пишущей братии – на тусовках не замечен, поводов для сплетен и слухов не дает, скандалов избегает, по телевидению не мелькает, серьезных киноработ – единицы. И о чем с таким отшельником говорить? Впрочем, если у него и возникает потребность высказаться, то он реализует ее самостоятельно – в статьях и эссе. Причем, естественно, говорит не о себе, любимом, но о других – учителях и коллегах, вероятно, любимых гораздо больше.

Артист Гвоздицкий – из когорты бродячих комедиантов, но с великой тоской о собственном доме. До сих пор, правда, все его дома имели статус временного пристанища. И было их достаточно: Рижский ТЮЗ, Ленинградский театр комедии, Большой Драматический театр, Московский «Эрмитаж», последние семь лет – МХАТ имени Чехова. Но даже и в этом случае замкнутому пребыванию в четырех, пусть и прочных, стенах он предпочитал хождение в гости – другие театры или свободные проекты. Искал, пробовал, беспокоился. Что провоцировало эти метания? Лучше Петра Фоменко не скажешь, а мэтр режиссерского цеха заметил: «Испепеляющая тоска по совершенству». Оно, как известно, недостижимо – отсюда и тоска. Везде он вроде бы ко двору, потому что стоит Гвоздицкому появиться в труппе, как его тут же начинают занимать практически в каждом новом спектакле и называть «ведущим артистом». Казалось бы, живи, играй и радуйся. Но проходит какое-то время, и Гвоздицкий вновь начинает с тоской оглядываться по сторонам.

Парадоксально, но «ведущий артист» вряд ли когда-нибудь ощущал себя безоговорочно «своим» в любом коллективе. Быть может, только когда-то давно, в Театре комедии – прежнем, где еще царил дух Николая Акимова, где работал Петр Фоменко. Но вместе с человеческими уходами – из жизни или из этих стен – меняется и атмосфера. Там, где некогда было уютно и тепло, теперь гуляют сквозняки. И еще. Театральный менталитет предполагает активное участие в закулисной жизни и непременную дружбу с кем-то против кого-то. Человеческому двойнику артиста это, безусловно, чуждо, а потому и запросто может привести к тому, что тебя объявят чужаком и чудаком. Будь ты галантен, как наследник престола, и деликатен, как английский лорд.

Эта врожденная деликатность Гвоздицкого-двойника странным образом ему и помогает, и мешает. Иные режиссеры, правда, подчас упрекают его в излишней творческой въедливости, привычке поначалу отрицать или оспаривать режиссерский замысел. Но громких скандалов, как правило, не возникает. И если Гвоздицкий остается в спектакле, то либо идет на компромисс, либо просто берет себя в руки и с точностью до миллиметра этот самый замысел воплощает. И никогда не позволяет себе играть лучше или не совсем так, как предписано постановщиком, не разрушает хлипкой порой конструкции ради собственных выигрышных моментов. Качество, между прочим, редкое. А профессиональный зритель со стажем, знающий, на что способен актер, в состоянии одновременно оценить два спектакля – реальный и воображаемый. Попутно вздохнув: ах, как бы сыграл здесь артист, будь на то его воля!

Поневоле возникает ассоциация с марионеткой. Правда, смысл этого слова в театральном контексте ощутимо меняется. Не зря же корифеи сценического ренессанса рубежа ХIХ – ХХ веков, по сути, рифмовали «сверхмарионетку» с понятием «идеальный актер». Гвоздицкий – из их числа. Поэтому важно, чтобы повезло с «кукловодом». В жизни Виктора Гвоздицкого были Кама Гинкас и Генриетта Яновская, Олег Ефремов и Михаил Левитин, Валерий Фокин и другие профессионалы высочайшего класса. Но ведь и не только они. Актерская несвобода – вещь серьезная, особенно если безоговорочно ее принять. А ведь творения Гвоздицкого – существа одушевленные. И эта одушевленность должна проявиться, не перехлестывая через означенные рамки. Хорошо, если замыслы совпадают. Еще лучше, если спектакль изначально делается «на Гвоздицкого».

Его герои – почти всегда комедианты, даже если они весьма серьезны или трагичны. Они – порождение игры, которая возникает только на подмостках, дети этого замкнутого мирка. У них все не как у людей, имеется в виду – людей среднестатистически-нормальных. Другая походка, иные интонации, подчас вызывающие и нелогичные поступки. Впрочем, сам Гвоздицкий категорически открещивается от красивого словечка «инфернальный», которым его героев частенько награждают. Инфернальность предполагает неизбежный надрыв и декадентский излом. А их-то как раз и нет. Вернее сказать, они таковыми не ощущаются, потому что измерение другое. Гвоздицкий всегда естественен, подобно пресловутой кошке на сцене. Уныло-подробное копирование «быта» – не его удел. А потому вне сцены его персонажи-фантомы немыслимы.

По странному стечению обстоятельств жизнь большинства из них на сцене и заканчивается. Они умирают, исчезают, прячутся, сходят с ума. Взмывает под колосники гоголевский Подколесин, скрывается в безумии Арбенин, цветаевский Казанова отходит вместе с минувшим веком, с облегчением ждет смерти стриндберговский Эрик ХIV, гибнет Сирано, дуэль ждет Тузенбаха, и даже черт-победитель Порфирий Петрович из гинкасовского спектакля"Играем «Преступление» именует себя «поконченным человеком». Закономерный финал фантомов, способных, однако, ежевечерне возрождаться и вновь уходить в никуда.

Они эгоцентричны и самодостаточны – быть может, в этом что-то от двойника. Однако партнерский эгоизм у актера Гвоздицкого отсутствует напрочь. Просто все его создания видят мир и себя в нем с несколько иной точки зрения, отличной от мнения окружающих. Совместное существование тяготит, разделенная любовь проблематична. Если что-то и требуется доказать, то лишь самому себе в ущерб житейскому благополучию. Его Арбенин как бы двоится на сущность и видимость. Он живет в своих язвительных ледяных монологах, за карточным столом, в нервических мстительных порывах – и словно впадает в некую летаргию, когда надо бы искренне объясниться в любви, простить, пожалеть. Гвоздицкий – Казанова играет молодость своего героя, не снимая «маски», без особого чувства исполняет вариации на темы бесконечных амуров. Но любопытный парадокс. В финале состарившийся и одинокий Казанова, утратив любовь, кажется, расстается и с личиной. Жизнь уходящая делает героя свободным, вдыхает нежность, ласку, покой. Его Сирано уготовано испытание посильнее – невозможность любви к реальной женщине, будь то Роксана или кто-другой, потому что его единственная возлюбленная – сама Поэзия. Все остальное – «только декорация». Одиночество приобретает звучание символа.

Артист, способный смело нарушать традиции, не раз объявлял себя сторонником театра традиционного. Не по форме, по сути – стабильного репертуарного театра. И все же мотив уходящего времени и нерастраченных сил к исходу пятого десятка человеческой жизни тревожит все сильней. Гвоздицкий бросается в рискованные авантюры. Арто в спектакле Валерия Фокина «Арто и его двойник» и Феличе в «Подсолнухах» Бориса Юхананова – победа и провал. Но не тягостное ничегонеделание. Хотя, вероятно, сам артист способен выставить иные оценки этим неоднозначным творениям. Другое интересно. Священная и неприкасаемая линия рампы вдруг совершенно испарилась. Чужая далекая публика заполнила игровое пространство – кофе, напитки, сигареты, все разрешено. Гвоздицкий – Арто задевает зрителей плечом, шепчет что-то на ухо, подмигивает случайно оказавшемуся рядом. Отвернуться некуда, скрыться негде – вот она, публичность профессии, в буквальном смысле слова. Здесь он справляется. В «Подсолнухах» же, где тесного физического контакта нет, Гвоздицкий – Феличе, кажется, просто выходит из себя. И грань между артистом и двойником наконец-то стирается. От беды и на удачу. В зал летят едкие, ехидные и безумно горькие реплики вдогонку демонстративно-массовому исходу публики с невнятного и скучного спектакля. И вот ведь незадача, только эта почти беспомощная попытка высказаться помимо действия, хотя и по тексту, только она и цепляет, остается в памяти.

В нынешнем чеховском МХАТе Виктор Гвоздицкий, кажется, слегка утратил лидерство среди своего или близкого поколения. Появились другие артисты, куда более узнаваемые и популярные у «массового зрителя». Попроще. И многое будет делаться «на них». Хотя Гвоздицкий по-прежнему в деле – реальном и перспективном. И все же без него этот театр сегодня представить трудно. Честно говоря, и не хочется. Хорошо бы еще, чтобы желания совпадали с возможностями.

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены