Спектакль «Двойник»
Александринский театр, 2005 год

Подлец, страшный подлец!
Вера Бирон, «Час пик» №9, 2005 год

Премьеру «Двойника» ждали. Двойничество – тема петербургская, в нашем сознании двойственность и фантасмагоричность Петербурга усваиваются с детства. Сменяющиеся эпохи лишь переставляют акценты в контрастах «города пышного и города бедного», «маленький человек» же все так же чувствует себя здесь ветошкой. Бессолнечное небо, театральные сумерки белых ночей превращают пространство Петербурга в тотальный театр, роли в котором постоянно путаются, а персонажи неожиданно появляются и исчезают.

Валерий Фокин, полтора года назад решивший окунуться в петербургскую имитацию реальности, оказался в роскошном здании Росси, в непосредственной близости от Фонтанки, на набережных которой и приключилась странная история Якова Петровича Голядкина. Фокин давно осваивает Достоевского. Поставленные им в Москве «Бобок» и «Карамазовы и ад» стали событиями. И главные исполнители «Двойника» также подготовлены – замечательные актеры Виктор Гвоздицкий и Алексей Девотченко играли Порфирия Петровича в «Преступлении и наказании» (Гвоздицкий у Камы Гинкаса, Девотченко – у Григория Козлова) и с подпольным сознанием сталкивались – Гвоздицкий блистательно играл Парадоксалиста в «Записках из подполья» Гинкаса, а Девотченко в моноспектакле «Эпитафия» на материале современного экстремала Э. Лимонова. Петербургской теме была посвящена недавняя премьера Фокина в «Современнике»: как определяет сам режиссер, «Шинель» – это первая часть его петербургской дилогии.

Главным действующим лицом в этих спектаклях стал город.

Образ двоящегося города создается Александром Боровским в «Двойнике» простым использованием зеркал. Из зеркального кое-где облупившегося пластика художник выстраивает условную петербургскую набережную с нависшим над ней домом-стеной. Покатый зеркальный пол сцены создает иллюзию воды, отражения возникают во всех плоскостях декорации. Отражается и зрительный зал. Боровский усиливает тему двойственности, погружая в миражное Зазеркалье Петербурга и актеров, и зрителей. Иллюзорная статичность сценического образа разрушается вращающимися окнами-дверями, отделяющимися блоками-спусками к воде, уходящими в «подполье» сцены плитами. Трансформирующийся город-фантом меняет освещение, искажая судьбы людей и формируя из них своеобразные ансамбли почти неподвижных фигур.

С самого начала Фокин переносит игровую площадку в зал. Голядкин-старший – Виктор Гвоздицкий начинает монолог, находясь в центральном проходе зала. Симультанное проживание его истории могло бы стать приемом, концентрирующим внимание именно на внутреннем раздвоении. Но режиссер делает этот прием лишь композиционным обрамлением – Голядкин-Гвоздицкий появляется в зале в конце 1-го действия и в начале 2-го. А в конце спектакля из ложи яруса слышится реплика «зрителя»-Голядкина: «Господа, господа...», которого так же, как в начале спектакля Голядкина-Гвоздицкого, старый камердинер принудительно выводит из зала. Понятно, что ничего в жизни не меняется. «Главнейший подпольный тип» относится к «вечным» типам человечества.

Незаметными штрихами Фокин намечает глубинные связи спектакля со всем творчеством Достоевского. Он срывает маску с классического холодного города: чопорные чиновники и чиновницы раздеваются до нижнего белья и застывают перед прыжком в «подполье». Ситуация, явно отсылающая к гротескному призыву «заголимся и обнажимся» из рассказа «Бобок». Тонко в спектакле акцентируются важные для писателя пространственные решения – лестницы, двери, пороги, тупики. Пронзительно-напряженная игра Виктора Гвоздицкого безупречна. Он соединяет в образе Голядкина все темы «маленького человека»: зарождение душевного подполья, развитие нервного расстройства, неожиданные амбиции и одновременное желание «стушеваться», низведение себя до ветошки и потребность «быть как все». Как тихо и обыкновенно он произносит: «Ужас!», узнавая в Голядкине-младшем своего двойника, но за этим простым восклицанием ощущаешь бездну открывающегося перед ним кошмара помешательства.

Важным становится противостояние «ветошки» и толпы-«стаи». Толпа создает, нивелирует и уничтожает отдельного человека, если он не принимает условий игры. Голядкин-младший это сразу же усваивает и очень быстро занимает лидирующее положение. Алексей Девотченко внутренним проживанием образа повторяет в Голядкине-младшем историю своего Хлестакова. Его Голядкин не аlter ego Голядкина-старшего, он совершенно отдельный персонаж, демонстрирующий механизм зарождения диктатора.

Увы, сюжетная линия, связанная с Кларой Олсуфьевной, в которую влюблен Голядкин, практически отсутствует. И, наоборот, лишь обозначенная у Достоевского «немецкая тема» в спектакле слишком педалируется. Не оправданы прямые подсказки зрителю вроде: «гоголевскую шинель моему лучшему другу», когда Голядкину-старшему приносят смирительную рубашку. Зритель и сам в состоянии вспомнить Гоголя при слове «шинель».

Фокин подчиняет все выбранной форме: во второй редакции повести Достоевский назвал «Двойник» «петербургской поэмой». Соединить поток сознания героя с ироническим переводом текста в поэму – с хором, распевами, речитативами и балетом оказалось не просто. Спектакль кажется эклектичным. Но с формой повести и у Достоевского были проблемы: «Яков Петрович Голядкин выдерживает свой характер вполне. Подлец, страшный подлец!»

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены