Спектакль «Двойник»
Александринский театр, 2005 год

Чужое подобье
Марина Токарева, «Московские новости», 4 марта 2005 года

Думаешь, сколько людей в этом зале читали «Двойника», половина, больше? – спрашивает шепотом Нателла Александровна Товстоногова, но поставленный от природы голос слышен партеру Александринки, и кто-то рядом опережает меня: «Процентов десять!»

Достоевский написал «Двойника», свою вторую повесть, в 26 лет, еще не став, в сущности, Достоевским. Но в отличие от первой («Бедные люди»), ее не проходят в школе. Слишком уж темен сюжет, странен герой, болезненны характер и обстоятельства. И к тому же все покрыто густой автобиографической тенью.

Мучительные отношения с миром героя повести отражают личные муки автора. Подтверждений тому, что истинный двойник титулярного советника Голядкина – сам Достоевский, тьма: в письмах, дневниках, воспоминаниях современников. Но Голядкин не просто извлечен из сумерек подсознания, он создан первым учеником, вышедшим из гоголевской «Шинели».

Гвоздицкий и его двойник

В спектакле Валерия Фокина Голядкина играет Виктор Гвоздицкий. Это его третий опыт воплощения прозы Достоевского – дважды у Камы Гинкаса, теперь у Фокина. Присутствие Гвоздицкого и делает спектакль всерьез значительным.

История проста и сложна. Петербургский чиновник, Яков Петрович Голядкин, вдруг понимает: у него появился двойник. С той же внешностью, именем, родом занятий, но моложе и много удачливее. Обласканный начальством, любимый сослуживцами, искательный с одними, дерзкий с другими, он всюду демонстрирует счастливую способность – быть своим, слитым с правилами жизни, в которой Голядкин – вечный чужак. «Двойник во всех отношениях!» – восклицает Голядкин, и тот действительно проникает во все отношения. Вдохновенная мимикрия двойника (Алексей Девотченко) погружает «оригинал» в стихию непредсказуемо-ликующего негодяйства. Двойник – втируша, жулик с чертовщинкой, пересекает все пути Голядкина, вытесняя его из существования.

Перед нами – душевная болезнь, ее развитие прослежено. Но спектакль, отсылая нас к автору повести, открывает за сюжетом вечную метафору – гений, самим устройством приговоренный к одиночеству между посредственностей, чей выбор и главная черта – совпасть со средой.

Режиссер ищет язык, способный передать прозу не буквально, но точно. Нигде у Достоевского не говорится про птичий двор – но именно птичником, враждебным и нелепым, выглядят сцены домашнего бала, прием у его превосходительства. Чиновники и дамы (хореограф – Сергей Грицай), «птицы» другой породы, готовые насмерть заклевать чужака.

Гвоздицкий воплощает «достоевское начало», играет драму унижения, непрерывной оскорбленности. Его Голядкин колеблется между фантастическим и реальным миром, между вымыслом и умыслом. Двигается от отталкивающего «Голядки» к облику трагического Пьеро, от суеты и крысиного мельтешения к тихому: «Я не ветошка! Не ветошка!», брошенному в зал с такой силой, что, кажется, слышишь гамлетовское «...играть на мне нельзя!..»

Гвоздицкого оттеняет точный партнер. Девотченко играет резко: вначале «кукла» учится подчиняться, копирует старших. Затем сорвет с себя шевелюру-парик, станет хозяином, бритым «уголовником» с блатными замашками; вместо душещипательной гитары в руки скакнет разудалая гармошка. В Алексее Девотченко есть некая бледная безликость, сдваивающая его со всем ныне знакомым лицом, и он еще подчеркивает агрессивность этой безликости.

Фокин умеет соединять социальное, «внешнее» с потаенным, внутренним. Он вводит в спектакль хоровое начало – петербургских чиновников (особенно хорош Владимир Лисецкий), холуйство как мощную энергию.

Пересечения с нынешней реальностью очевидны: хор выпевает «Ваше превосходительство!», двойник подхватывает: «Отец родной», много раз, – до полной победы над разумом. И марш, созданный из иронического стишка Достоевского («чиновники то же, что воинство для Отчизны в гражданском кругу...»), звучит внятной злобой сегодняшнего дня.

Фокин сознательно двоит идею, двоит смысл финала. Болезнь и инаковость в спектакле синонимичны, они тревожат, пугают окружающих.

... Бьет траурный барабан, Голядкина торжественно облачают в смирительную рубаху, Его превосходительство (Семен Сытник напоминает безумного попугая) оглашает вердикт. Дамы бросают в яму цветы, а господа – венки с лентами. Голядкин словно бы проваливается в бездну. И на сцене снова каток, танец безмолвного понимания.

«С миром державным я был лишь ребячески связан, – меньше века спустя напишет Мандельштам, – устриц боялся и на гвардейцев глядел исподлобья. И ни крупицей души я ему не обязан, как я ни мучил себя по чужому подобью...»

«Чужое подобье» – навязываемые правила, испытания, мнимости – болезнь двойничества, которую исследует заново художественный руководитель Александрийского театра Валерий Фокин.

Любимец Снежной королевы

Спектакль Фокина создан не на перекрестке рыночных и амбициозных интересов, как это сплошь и рядом случается сегодня; его посыл художественный и стратегический. Фокин не впервые рискует перенести на сцену трудную прозу трудного классика, но в данном случае следует не только личным пристрастиям, но и задаче вывести Александринку на иной уровень, изменить сложившийся театральный пейзаж Петербурга. И делает точный выбор – для этого театра и этого города.

«Двойник» завершает триптих. Два спектакля («Ревизор» и «Шинель») по Гоголю и спектакль по Достоевскому посвящены Фокиным Петербургу как иррациональному пространству, пересоздающему человека и испытывающему на прочность человечность как таковую.

Александр Боровский, художник спектакля, строит Петербург из полированных плит, в которых все зыбится и бликует. На просвет он похож на старое зеркало с облупившейся амальгамой. Сияющая стена, в которую нельзя войти, где перепутаны отражения и двери, выходы и тупики. Здесь негде укрыться, город тебя отвергает.

Образ неприютного, холодного мира – ведущий образ спектакля. Каток, где немо скользят фигуры; прорубь, в которой все, кроме героя, на месте; яма, куда он в итоге опустится, затянутый в смирительную рубаху – тревожное, ледяное пространство. Фокин ставит уверенно – словно любимец Снежной королевы складывает из обломков льда слово «вечность», и в самую сердцевину спектакля, кажется, проникает петербургский холод.

Режиссер не раз прибегает к автоцитатам. Связывает «Двойника» с «Арто и его двойником», «Ревизором», «Шинелью». Жестами, приемами, музыкой (блестящая работа Александра Бакши) подчеркивает общность канвы. Сдвигает Достоевского к фантастическому гротеску Гоголя, подчеркивает сходство двойника и Хлестакова, заставляет Голядкина вслед за Акакием Акакиевичем бормотать: «Виноват, виноват!» Для последней ясности дает двойнику реплику: «Шинель, гоголевскую шинель моему несчастному другу!»

Финал – некий кунстштюк. Вдруг кто-то неожиданно пытается встрять в действие с верхнего яруса, в партере появляется администратор Александринки Кабанов и начальственным голосом просит «покинуть немедленно». Непредсказуемость финала длит эффект двойничества, который продолжает и усиливает сама жизнь.

Настоящее то и дело побеждаемо мнимым – в этом один из нервов современности, один из поводов обращения к Достоевскому. «Двойник», как часто бывает у Фокина, шифрованное письмо. В нем несколько «ключей», отмыкающих разные уровни смысла. Каждый возьмет, сколько сможет унести из красно-золотого зала Александринки в Петербург холодных времен.

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены