Спектакль «Двойник»
Александринский театр, 2005 год

Безумная беззащитность
Евгений Соколинский, «Невское время», 23 марта 2005 года

«Ревизор» Валерия Фокина требовал продолжения, и вот оно появилось. Продолжение закономерное, потому что и сама ранняя повесть Достоевского переполнена Гоголем, и в спектакле явственно ощутим гоголевский тон. Если уж зритель совсем ничего не видит, внесена реплика: «Подайте моему лучшему другу гоголевскую шинель». То, что режиссер «не доиграл» в массовых сценах «Ревизора», он дополнил массовыми сценами «Двойника», превратив чиновничий мир в суперфантасмагорический. В гоголевской постановке еще различались отдельные лица – здесь зыбкие призраки. И Мейерхольд, непременно Мейерхольд! Формула мейерхольдовского «Маскарада» 1917 года, правда, без его многоцветия: маска, зеркало, свеча – в «Двойнике» легко прочитывается. В мейерхольдовском центре они и встретились с Виктором Гвоздицким, без которого нынешняя премьера не могла бы состояться.

Один из крупнейших современных актеров России неизвестен широкой публике – в кино он не снимается. Внешне Гвоздицкий дьявольски похож на Мейерхольда с портрета Бориса Григорьева. Фрак, цилиндр, изломанная, распластанная поза, птичий профиль и сзади – красный двойник-демон. Но дело не только в этом, и даже не в том, что Гвоздицкий много и успешно играл Гоголя, Достоевского в постановках Камы Гинкаса и Михаила Левитина. Его актерская тема: «Беззащитность человека в безумном мире».

Гвоздицкий начинает свою «мелодию» в зрительном зале, пытаясь вместо доктора (как в повести) рассказать публике о себе. Говорит сбивчиво, бестолково, в глазах тоска, потому что объяснить и, главное, утвердить свое «я» он никак не может. Достоевский гордился тем, что ввел в обиход слово «стушеваться». Вот это «тушевание» Гвоздицкий и показывает со свойственным ему мастерством. На сцене и в партере разыгрывается история о том, как чиновник, отнюдь не кроткий Акакий Акакиевич, господин Голядкин сходит с ума, раздираемый противоречием между желанием доказать, что он не «ветошка», и неуверенностью в себе.

Детальная, неброская игра Гвоздицкого «тушуется» на фоне энергичной режиссуры Фокина, сверкания зеркал, призрачной или агрессивно комической массовки. Появляется Голядкин-второй – Алексей Девотченко, и внимание публики неизбежно переключается на него. Девотченко не только вытесняет Голядкина – первого ситуационно из его выморочного, впрочем, такого привычного круга, но как бы вытесняет с подмостков. Движения Гвоздицкого замедлены – Девотченко стремительны, у Гвоздицкого речь нарочито невнятна, у Девотченко – четко артикулирована, репризно подана, Гвоздицкий – печальный сумасшедший Пьеро, Девотченко – веселый и реально мыслящий Арлекин. Прибавим к этому, что Девотченко плавно «перетек» в двойника Голядкина из хамелеона Хлестакова. Разве что в первом эпизоде мы знакомимся с Хлестаковым, мелким петербургским чиновником, а потом уже с Хлестаковым распоясавшимся. Пространство Александринки подталкивает к крупномазковой игре, поэтому традиционный Чехов здесь никогда не прозвучит. Что делать с нюансировкой Гвоздицкого?

Трудно сказать, в каком направлении актеру и режиссеру двигаться дальше. Надсадный крик, истерика в течение двух с половиной часов тоже были бы нестерпимы. Голядкин – сложная фигура, рожденная в полемике с Башмачкиным, и особенно с Поприщиным. Исследователи могут комментировать литературные переклички, пародийность по отношению к Гоголю, но артисту-то что играть? Понятно, Голядкин означал новый поворот в изображении «маленького человека», без сентиментальности и без сочувствия. Однако на сцене выдерживать отстраненность, порой безынтонационность – опасно. Зритель хочет кого-то любить или, по крайней мере, понимать. Голядкин – Гвоздицкий приходит к нам в состоянии внутренней судороги и уходит в полное безумие, смерть – закоченело-неподвижным, отрешенным. Гоголевской шинелью оказывается смирительная рубашка, но даже это Голядкина не может расстроить. Бессмысленная его жизнь кончена.

Фокин вместе с Александром Завьяловым решительно переписал первоисточник, который современники называли нестерпимо растянутым. Да и сам автор признавал: «... форма этой повести мне не удалась совершенно». Режиссер сохранил «бессюжетность» «петербургской поэмы» и подчеркнул сновидческий характер зрительного (художник Александр Боровский) и музыкального (композитор Александр Бакши) образа спектакля. Черно-белые сны, тягучие ритмы иногда нарушаются всплесками режиссерско-актерского озорства: игра на гармошке Голядкина-двойника, его же доклад на трибуне, порхающий столоначальник (Владимир Лисецкий), филин-попугай Его превосходительство в венке – цирковом круге (Семен Сытник), и все же начинается и заканчиваются представление в атмосфере крематория. В первых сценах бесшумные подъемники поднимают и опускают «живых покойников» (Клару Олсуфьевну и ее семейство, гостей), а в финале траурные венки одеты на шеи чиновничьего кордебалета и прикреплены на турнюры прекрасных дам.

Нет сомнения, Фокин решил многие формальные режиссерские задачи, продвинулся в поисках гротескного стиля, который ему сейчас так интересен. Для Александринки, ее труппы «Двойник» тоже событиен. С уважением следишь за тем, как ведущие артисты театра (Галина Карелина, Михаил Долгинин и другие) самоотверженно выполняют волю режиссера в почти бессловесных ролях. При этом спектакль лишен эмоциональной заразительности, и это серьезная проблема. В повести Достоевского нет трогательности «Белых ночей», внешней водевильности «Чужой жены и мужа под кроватью», детективности и лихорадочной страстности больших романов. Видимо, по этим причинам Фокин и является первооткрывателем «Двойника» в театре. Но с Достоевского не спросишь. Спрашивать приходится с живого, и даже очень живого, режиссера. При многочисленных талантах создателей спектакля, блестящем дуэте главных протагонистов можно сделать постановку более эмоциональной. Кроме того, меня волнует судьба Гвоздицкого. Он должен был вернуться в Петербург. Несмотря на свои успехи в театре «Эрмитаж», Московском ТЮЗе, по духу своему Гвоздицкий – актер петербургский. Вот он здесь, и «мы в ответе за тех, кого приручили». Фокин и театр должны понимать, что такая яркая индивидуальность не переносится механически с одной сцены на другую. По выражению Голядкина, дорога Гвоздицкого «отдельно идет», он движется «прямо, открыто и без окольных путей». Но что же все-таки делать со спектаклем? Может быть, воспользоваться советом вымаранного из инсценировки доктора Крестьян Ивановича и «не чуждаться жизни веселой»?

 

 

 

Приглашем принять участие в развитии проекта. Материалы присылайте администратору сайта

Mail.ru

2007-2016 © Cтудия дизайна «VoltStudio». Все права защищены